Верой и Правдой

Глава 50

Листья на чахлых деревцах, что росли у адмиралтейского сада, долго не желали желтеть и облетать. Лишь к середине октября первый утренник посеребрил траву, а воздух наполнился тем особенным, прозрачным холодком, который предшествует долгой зиме. Контр-адмирал Калмыков возвращался с заседания Адмиралтейств-коллегии, куда вызывали по пустяковому делу, и теперь медленно шёл по набережной, глядя на серую, чуть тронутую рябью воду залива. Экипаж он отпустил – хотелось пройтись пешком, размять старые кости и подышать перед неизбежными докладами и бумагами.

В Петербурге он был проездом и остановился у старого приятеля, отставного капитана, который держал небольшую квартирку на Васильевском острове. Утром, ещё до заседания, он завернул в собор, поставил свечку и долго стоял перед иконой Спаса, не молясь, а просто глядя на тёмный лик. Мысли были тяжёлые, ворочались, как валуны на дне реки.

Всё дело Голицына, вся эта многолетняя эпопея, закончилась. Князя давно казнили в Петропавловской крепости, без шума, без публичности, как и было велено. Денис не присутствовал при казни, но ему рассказывали: Голицын вёл себя с достоинством, не просил пощады, не метался, сам положил голову на плаху. В последний миг, говорят, перекрестился и что-то прошептал – может, молитву, может, проклятие. Никто не расслышал.

И вот теперь, когда всё давно кончилось, когда враг повержен и уничтожен, Денис не чувствовал торжества. Была только глухая, ноющая пустота где-то под сердцем и странное, неотвязное размышление, которое не давало покоя ни днём, ни ночью.

Он вспоминал Голицына не как заговорщика, покушавшегося на жизнь государя, а как человека. Они встречались мельком всего несколько раз и, конечно, личных бесед не вели, не по чинам. Но Денис успел разглядеть в нём то, что не могли разглядеть другие. Князь был образован, начитан, владел несколькими языками, разбирался в искусстве и науках. В его кабинете, как рассказывал капитан Артамонов, при обыске после ареста, он видел книги на латыни, греческом, французском, немецком. Там были тома по философии, истории, математике, даже по астрономии. Голицын переписывался с западными учёными, выписывал последние издания, интересовался всем новым, что происходило в Европе. Он был, несомненно, одним из самых просвещённых людей России своего времени.

И этот просвещённый, умный, тонкий человек стал врагом. Почему? Почему он, вместо того чтобы служить своему государю и своей стране, задумал её разрушить? Почему столько умных и образованных людей в России оказываются либо в оппозиции, либо в тени, либо на плахе? Денис пытался понять это, перебирая в памяти всё, что знал о Голицыне и о других подобных ему.

Вот, скажем, князь Дмитрий Голицын, родственник казнённого, тоже был известен своей образованностью и любовью к наукам. Но он держался в стороне от двора, жил в своём имении, собирал библиотеку, писал какие-то трактаты, никому не нужные. Его не трогали, но и не жаловали. Он был как бы не при делах, как бы чужой среди своих. А ведь мог бы принести пользу государству, если бы нашёл к нему подход.

Или взять того же Татищева, историка и географа. Человек умнейший, работящий, но вечно в опале, вечно не у дел, вечно под подозрением. Потому что слишком много знает, слишком много понимает, слишком независимо мыслит.

Денис вспомнил, как однажды, ещё во время обучения в канцелярии, он разговорился с одним из приказных людей в Адмиралтействе. Тот, немолодой уже подьячий, жаловался на новое начальство, на то, что иноземцы лезут во все дыры, а своих, русских, не ценят. И между прочим обронил: "У нас, батюшка Денис Спиридонович, такая уж доля: кто поумнее да поучёнее, тот либо в чужие края уедет, либо в монастырь уйдёт, либо в острог угодит. А кто остаётся при делах – те либо дураки, либо подлецы, либо те, кто умеет молчать и кланяться". Тогда Денис отмахнулся – мало ли что болтают подьячие. А теперь эти слова всплыли и не давали покоя.

Он вспомнил и другой случай. На ассамблее у Меншикова, уже после всех событий, когда Денис был в чине капитана, к нему подошёл молодой человек, хорошо одетый, с умными глазами, и заговорил о морском деле. Оказалось, он учился в Голландии, знает толк в кораблестроении, но служит где-то в мелких чинах, потому что родня не та, да и язык остер – начальству не угодишь. Он жаловался на порядки, на то, что умных и способных не выдвигают, а продвигают льстецов и бездарностей. Денис тогда посоветовал ему быть терпеливее и осторожнее. Молодой человек усмехнулся и сказал: "А вы, Денис Спиридонович, сами-то как выжили? Ведь вас тоже, говорят, травили и преследовали". Денис не нашёлся что ответить.

А ведь, правда: он выжил. Он выжил благодаря удаче, благодаря помощи Дуняши, благодаря тому, что вовремя нашёл союзников. А сколько таких же умных и способных сгинуло без следа?

Денис подошёл к Неве, остановился, опёрся на чугунную тумбу. Река несла свои свинцовые воды, медленно, но неумолимо. На том берегу, за Петропавловской крепостью, садилось солнце, окрашивая шпиль собора в кроваво-красный цвет. Там, в крепости, ещё недавно сидел Голицын, ждал приговора. Что он думал в последние часы? Раскаивался? Проклинал? Понимал ли, что погубил себя из-за гордыни? Или считал себя правым?

Денис попытался представить себе ход мыслей этого человека. Голицын, вероятно, считал, что Пётр ведёт Россию не туда, что реформы слишком резки, слишком жестоки, что они ломают вековые устои, уничтожают национальную самобытность, превращают русских в бездумных подражателей европейцам. Он, возможно, искренне верил, что, устранив Петра, можно будет повернуть историю вспять, вернуться к допетровским временам, когда бояре правили, а царь был лишь символом. Или, может быть, он мечтал о чём-то другом – о конституции, об ограничении самодержавия, о том, чтобы власть принадлежала просвещённым аристократам, таким, как он сам.

Но его мечты обернулись кровью. И не только его кровью – кровью тех, кого он втянул в заговор, кровью людей, которые могли бы жить и работать на благо страны. И всё из-за того, что он не нашёл иного способа влиять на власть, кроме как попытаться уничтожить её носителя.