Страница 117 из 134
— Вспомни своего наследничка, – продолжал Голицын, и в его голосе прозвучала ядовитая, почти торжествующая жалость. – Царевича Алексея. Был он – плоть от плоти той самой старой Руси, которую ты презираешь. Ленив, набожен по-старообрядчески, пьянствовал и мечтал только об одном – чтобы всё твоё «великое дело» поскорее рухнуло и ему не пришлось бы надрываться, как ты. Он бы сгноил в праздности и страхе всё, что ты создаешь. Твоя империя – это ты. И она умрёт с тобой. Потому что построена не на любви и вере, а на страхе и принуждении. А такой дом, Пётр Алексеевич, долго не стоит. Он даёт трещину при первом же толчке. И рушится, погребая под обломками и строителя, и жильцов.
Слова эти, сказанные в гробовой тишине каземата, падали, как капли холодного яда. Они были полны той самой «странной правды», о цене его реформ, о хрупкости его наследия, о трагическом одиночестве титана, который тащит на себе неподъёмную ношу, не видя впереди достойных продолжателей.
Царь медленно поднялся. Он казался вдруг постаревшим на десяток лет. Его мощная фигура сгорбилась под невидимой тяжестью.
— Значит, так, – произнёс он глухо. – Война. Что ж.. На войне как на войне. Ты проиграл. И понесешь кару по всей строгости воинского артикула. За измену и покушение на особу государя – смерть. Суд будет скорым. Будешь обезглавлен.
В голосе царя не было ни злорадства, ни сожаления. Только холодное решимость. Голицын тоже встал. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, и в этой позе была уже не гордыня, а стоическое приятие.
— Я готов. Умирать за то, во что верил, – не худшая участь. Хуже – дожить до того дня, когда увидишь крушение всего, чему служил. Тебе, государь, предстоит именно это. И в тот день, будь ты жив, ты поймёшь, что я был прав. Моя голова отскачет по плахе. А твоя империя.. её ждёт участь пострашнее.
Он замолчал, и в камере снова повисла тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Два мировоззрения, две России сошлись здесь, в этом сыром подземелье, и между ними не оказалось мостов. Только пропасть.
Пётр повернулся и медленно пошёл к двери. На пороге он остановился, не оборачиваясь.
— Прощай, князь.
Голицын не ответил. Он смотрел ему вслед, и на его бледном, аскетичном лице застыла странная, отрешенная улыбка. Ему казалось, что в этом поражении была страшная сила – сила того, кто верит, что история, в конечном счёте, докажет его правоту.
Дверь закрылась. Ключ снова щёлкнул в замке. Голицын остался один в полумраке, под прыгающими тенями от лампады. Он подошёл к стене, к той, где была выцарапана надпись «Невинен.. помяните..». Он долго смотрел на неё, потом медленно, с невероятным для его изящных рук усилием, начал выводить ногтем рядом, прямо по камню, свои слова. Буквы получались корявыми, но разборчивыми: «За Русь. Не раскаиваюсь».
Он отступил на шаг, рассмотрел свою работу. Затем вернулся к табурету, сел, выпрямил спину и устремил взгляд в темноту угла, за пределы каменных стен, в ту «старую Русь», которая для него уже перестала быть прошлым. Она стала будущим, в которое он уходил с холодным утешением пророка, обречённого на гибель, но не на забвение своей правды. Снаружи, из-за толстых стен, донёсся глухой, ритмичный звук – смена караула на стене равелина. Жизнь, обыденная и равнодушная, шла своим чередом, не ведая о приговорах и пророчествах, рождающихся в каменной утробе крепости.