Страница 114 из 134
— Всё это – плод больной фантазии! – холодно парировал Голицын, когда Денис закончил. – Бумаги можно подделать. Расшифровки – выдумать. Где свидетели? Где вещественные доказательства, кроме этих чернильных клякс?
— Доказательство первое – сам кубок, – сказал Денис, указывая на чашу в руках князя. – Под цветной эмалью, на внутренней стороне, залит яд сложного состава, который высвобождается от присутствия в нём жидкости. Я соскоблил часть покрытия и испытал субстанцию на животном. Собака издохла в страшных муках. Прикажите осмотреть кубок здесь, сейчас – и вы в этом убедитесь.
— Нелепость! – воскликнул Голицын, но в его голосе впервые прозвучала тончайшая, как волосок, трещина. – Это оскорбление не только мне, но и мастеру, создавшему сие произведение искусства! Кто осмелится повредить такую вещь на основе бреда?
— Я осмелюсь, – раздался новый голос. Из-за спин гостей вышел пожилой, сухопарый человек в скромном камзоле, с сумкой в руках. – Аптекарь Адмиралтейского госпиталя, Иоганн Фридрих Губер, ваше величество. По приказу господина капитана Артамонова. Имею при себе необходимые реактивы.
Пётр кивнул. Аптекарь подошёл к Голицыну. Тот, побледнев, но, всё ещё сохраняя осанку, медленно протянул ему кубок.
— Будьте осторожны, – сквозь зубы произнёс он. – Малейшая царапина..
Аптекарь не ответил. Он поставил кубок на поднесённый слугой столик, вынул из сумки маленький стальной скальпель, лупу и несколько склянок. Под пристальными взорами всего зала он начал внимательно, с хирургической точностью, исследовать внутреннюю поверхность чаши, особенно тщательно – вокруг эмалевых вставок. Время тянулось невыносимо. Наконец он нанёс крошечную царапину на золото внутри кубка. Что-то блеснуло тускло, не так, как золото. Аптекарь с помощью тончайшей кисточки собрал соскоб в фарфоровую чашечку, капнул туда несколько капель жидкости из одной из склянок. Смесь зашипела, помутнела, а затем дала густой осадок цвета запёкшейся крови. В зале раздались подавленные возгласы. Губер поднял голову.
— Ваше величество. Под эмалью находится полость, заполненная субстанцией. Моя проба показала наличие растительных алкалоидов крайней степени ядовитости, вероятно, производных аконита или цикуты. Того количества, что находится в этом углублении, достаточно, чтобы умертвить несколько человек. При контакте с вином или иной жидкостью яд бы непременно выделился в напиток.
Гробовое молчание, повисшее после этих слов, было красноречивее любых криков. Все взгляды были прикованы к Голицыну. Он стоял, выпрямившись во весь рост, лицо его было белым, как мрамор стенных плит, но глаза горели холодным, почти безумным огнём.
— Подлог! – выкрикнул он, но голос его сорвался. – Это они.. они подменили кубок! Он настоящий был безвреден и в целости! Я не знал..
— Не знали, ваше сиятельство? – перебил его Денис. – А кому тогда платили деньги? Разве не английскому алхимику Роберту Фламанду за его изготовление? Кто давал указания своему агенту Александру Вешнякову в Архангельске принять и переправить груз с клеймом птицы? Кто получал шифрованные донесения через того же Фламанда о готовности «Дара»?
— Ложь! Клевета! У вас нет свидетелей!
— Свидетели есть, – твёрдо сказал Денис и обернулся к тому месту у буфета, где стояла Дуняша. Она едва заметно кивнула и скрылась в служебной двери.
Минуту, которая показалась вечностью, в зале царило напряжённое ожидание. Потом дверь снова открылась, и в зал, ведомый двумя преображенцами, вошёл приказчик Степан. Он был смертельно бледен, его простой, поношенный кафтан резко контрастировал с шелками и бархатом придворных, и он пугливо озирался, но, увидев Голицына, в его глазах вспыхнула жгучая, давно копившаяся ненависть.
— Ваше величество, – сказал Денис. – Сей человек – приказчик Степан, нанятый архангелогородским купцом для сопровождения особого груза осенью 1716 года. Он может подтвердить, от кого и кому этот груз предназначался.
Под впечатлением аптекарского опыта и вида этого простолюдина, дерзко введённого в парадный зал, сопротивление воли собравшихся знати было сломлено. Пётр кивнул Степану:
— Говори правду, за ложь.. хоть одно слово соврешь, не будет прощения!
Степан упал на колени и заговорил, запинаясь, но с пугающей конкретностью бытовых деталей, которые невозможно было выдумать: описание ящиков, клеймо с птицей, передача в каменном доме на набережной, имя Вешнякова, сумма в триста золотых червонцев, переданных «княжескому человеку», разговор о том, что «дар должен понравиться самому государю, когда придёт время». Он называл даты, приметы людей, суммы. Это была голая, неприкрытая, меркантильная изнанка высокой политической интриги.
Когда Степан замолчал, стирая тыльной стороной ладони пот со лба, в зале не было слышно ни звука. Дело было сделано. Цепочка доказательств замкнулась. Князь Голицын стоял, откинув голову, глядя куда-то поверх голов в пустоту. Вся его осанка, всё его искусственно созданное достоинство рухнули, обнажив внутреннюю пустоту и злобу.
Пётр медленно подошёл к нему. Его лицо было страшным в своей холодной, нечеловеческой ярости.
— Ну что, князь? Что скажешь? Продолжай врать. Оправдывайся. Говори про «спасение души Святой Руси» от моего «антихристова» правления. Мне интересно послушать.
Голицын медленно перевёл на него взгляд. Улыбка, кривая и безобразная, исказила его бледное лицо. В его глазах не было ни раскаяния, ни страха – лишь бездонное презрение и странное, почти торжествующее безумие.