Верой и Правдой

Глава 46

Морозный воздух Ораниенбаумского парка, казалось, впитал в себя все звуки, превратив предрассветный час в хрустальную тишину, которую нарушал лишь далёкий, однотонный гул с замерзшего Финского залива. В окнах большого дворца, что высился на пригорке, уже светились огни – десятки свечей в канделябрах и стенных бра, отбрасывавшие на снег дрожащие жёлтые квадраты. Дворец готовился к приёму.

Большой Меншиковский дворец, вытянувшийся по кромке естественного обрыва на невероятные двести десять метров, подавлял своим масштабом. Его центральный корпус под высокой кровлей, соединённый дугами одноэтажных галерей с боковыми павильонами, казался не просто резиденцией, а целым городом, обращённым фасадом к замёрзшему, тускло белеющему на рассвете Финскому заливу. Строившийся для светлейшего князя с невиданной даже для петровской эпохи роскошью, сегодня этот дворец должен был стать сценой для спектакля, режиссёром которого был сам государь.

Внутри царила лихорадочная, но строго организованная суета. Камер-лакеи в синих ливреях с серебряным шитьём натирали до зеркального блеска паркет из тёмного дуба в Меншиковском зале. Девушки из прислуги, повязанные накрахмаленными чепцами, поправляли тяжёлые гардины из малинового бархата и расставляли по консолям китайский фарфор. Из кухонного флигеля, соединённого с главным корпусом длинным переходом, тянуло пряным ароматом жареной дичи, имбиря и горячего хлеба. Всё должно было свидетельствовать о возрождении былого великолепия этой резиденции.

Денис Калмыков, облачённый в сшитый наспех и непривычно сидевший на нём мундир лейтенанта флота, стоял в одной из служебных комнат, выходивших окнами в сад. Подкладка, та самая, что с такой заботой перешила Дуняша из старой шинели, чуть натирала ближе к шее, но этот дискомфорт был единственной твёрдой реальностью в море лихорадочного напряжения.

Если прежде Денис Калмыков был тайным агентом, изгоем, тенью в чужих стенах, то теперь он входил в парадные ворота Ораниенбаума как легальное лицо – лейтенант флота Денис Калмыков, прикомандированный для несения почётного караула. И этот мундир, сидевший на нём с некоторой неловкостью, не давал заподозрить в его обладателе ту роль, которую ему отвели. Роль, за которой скрывалась бомба, готовая разорваться в самый неожиданный момент.

Он мысленно повторял речь, как заклинание, глядя, как за окном из серого предрассветного мрака постепенно проступают геометрические линии обрезанных лип и белые плечи мраморных статуй, укутанных в рогожные чехла на зиму.

Дверь тихо открылась, и вошёл капитан Артамонов. Его лицо казалось ещё более суровым и непроницаемым, чем обычно.

— Всё готово. Степан уже в доме для гостей, под охраной. Ваша супруга – при буфете, как и договаривались. Там ей указали место, откуда виден весь зал и вход с чёрного хода. Царь изволил прибыть полчаса назад, проследовал в свои покои. Князь Голицын только что подъехал.

— С кубком? – спросил Денис, и его собственный голос прозвучал для него чужим, глухим.

— С ларцом. Небольшим, окованным железом. Больше похоже на то. Народу собралось человек сорок – самые необходимые: члены Сената, президенты коллегий, генералитет, несколько учёных мужей из Академии. Охранение – мои преображенцы у всех выходов. – Артамонов помолчал, вглядываясь в Дениса. – Помните, лейтенант: шаг вперёд – и назад дороги нет. Либо князь, либо вы. Царь даст вам слово, но поддерживать не станет, пока вы сами не зацепите крюк. Всё зависит от твёрдости вашей и ясности.

— Понимаю, – кивнул Денис.

Капитан вышел. Время тянулось теперь невыносимо медленно. За стенами слышалась ожившая суета: мерные шаги расставлявших стулья гайдуков, шуршание подолов служанок, протиравших последние пылинки с позолоченных консолей и рам голландских полотен, звяканье посуды, которую вносили для будущего фуршета. Постепенно сквозь эти звуки начали пробиваться другие – скрип полозьев на подъездной аллее, говор прибывающих гостей, сдержанный смех. Петербургская знать, пусть и не в полном составе, съезжалась на этот странный, внезапно объявленный приём в отдаленной резиденции.

В восемь часов с минутами раздался новый звук – тяжёлый, уверенный топот нескольких пар ботфортов по паркету соседнего зала. Все в караульном помещении невольно вытянулись. Это проходил Пётр со своей свитой. Денису удалось мельком увидеть его в проём двери: император был в тёмно-зелёном преображенском кафтане, без парика, его крупная, узнаваемая с любого расстояния фигура на мгновение заслонила свет из высоких окон. Он шёл быстро, не оглядываясь, погружённый в свои мысли. Рядом семенил, что-то оживлённо шепча, один из сенаторов. Пётр отмахивался от него нетерпеливым жестом, словно от назойливой мухи.

В половине девятого двери в караульное помещение распахнул преображенец.

— В зал. По местам.

Меншиковский зал, освещённый сотнями свечей в хрустальных люстрах и стенных бра, встретил их волной тёплого, густого воздуха, насыщенного запахами – цветочных духов, пудры, воска, лака от мебели и лёгкой, едва уловимого гнёта огромного помещения.

Зал был полон. Блеск золотого и серебряного шитья на кафтанах, переливы шёлка и бархата на дамах, сиявшие бриллиантовыми запонками, жабо и пряжками туфель – всё это сливалось в ослепительное, волнующееся пятно. Здесь были и президенты коллегий в расшитых орлами мундирах, и сенаторы в более сдержанных, но оттого не менее дорогих французских кафтанах, и несколько архиереев в чёрных клобуках с панагиями. Присутствовали и учёные мужи из недавно задуманной Академии – в скромных тёмных париках и очках, с любопытством озиравшие роскошное убранство.

Воздух гудел от сдержанных разговоров, перемешиваясь с запахами воска, древесного лака, пудры и дорогих духов. Мужчины в алых, синих и зелёных кафтанах, расшитых золотом, дамы в узких, как колокола, платьях на фижмах, с высокими причёсками, украшенными жемчугом и перьями, – всё это пестрое, сверкающее общество медленно переливалось по залу, будто стая экзотических птиц в позолоченной клетке.