Верой и Правдой

Глава 45

Дорога назад, под конвоем двух преображенцев во главе с капитаном Артамоновым, была столь же безмолвной, сколь и путь на встречу с царём. Только теперь Денис вез не пустоту отчаяния в груди, а тяжёлый, холодный ком осознания. Жизнь его висела на волоске, и держался этот волосок не на милости монарха, а на его, Дениса, собственной твёрдости. Ошибки не прощались. Малодушие каралось смертью. Эта мысль, чёткая и неумолимая, как удар топора, вытеснила, наконец, последние остатки смятения.

В пути напряжение спало и сопровождавшие их Игнат и Михей, солдаты Преображенского полка, тихо переговаривались, добродушно поглядывая на Калмыкова. Ему сообщили, что с женой и сыном всё в порядке. Они ждут его в новом месте. Через два часа они прибыли. Небольшой, но крепкий охотничий дом, стоял в глубине лесной чащи на одном из островков Невской дельты. Подъехать к нему можно было только по узкой, занесённой снегом просеке, а с трёх сторон дом был окружён непроходимым, хлюпающим даже в мороз болотом. Идеальная тюрьма и идеальное убежище.

Дуняша, услышав скрип полозьев, выскочила на крыльцо, закутанная в большой платок, с испуганно блестевшими глазами. Увидев Дениса живым и невредимым, она судорожно вздохнула, и плечи её обмякли. Но тут же взгляд её скользнул по лицам солдат, и она насторожилась.

— Всё в порядке, – тихо сказал Денис, слезая с лошади и беря её за локоть. – Мы под защитой. Пока во всяком случае.

— По приказу его величества. Охраняем вас до дня церемонии. В доме всё есть. Живите. Но покидать пределы острова нельзя. Провизию привезём. Если что-то нужно для подготовки, говорите. – Кратко сообщил капитан Артамонов.

Он отдал несколько отрывистых приказов солдатам, те разошлись занять посты по периметру. Сам Артамонов остался в сенях, демонстративно дав семье уединиться.

В горнице пахло хлебом и сушёными травами. В зыбке у печки мирно посапывал Алёша. Обыденность этого нового уюта, выстраданного и хрупкого, ударила в Дениса с неожиданной силой. Он сел на лавку, снял промёрзшую шапку и провёл рукой по лицу.

— Что сказал государь? – без предисловий спросила Дуняша, садясь рядом и положив ему на колени свою тёплую, сильную руку.

Денис рассказал всё, слово в слово, не смягчая и не приукрашивая. О грядущей церемонии, о своей роли публичного обвинителя, о железном условии Петра: победа или смерть. Дуняша слушала, не перебивая, лицо её становилось всё суровее и сосредоточеннее.

— Значит, так, – сказала она, когда он закончил. – Значит, будем готовиться. Ты – речь учить. Я – всё остальное. Только как же Пашка? Без него.. – Голос её дрогнул.

— Про Павла я уже спросил у Артамонова, – твёрдо сказал Денис. – Он жив! И капитан пообещал его скоро освободить.

Он вышел в сени. Капитан, прислонившись к косяку, жевал краюху хлеба.

— Капитан, а брат жены моей, Павел Красин.. Как скоро его освободят?

Артамонов кивнул, не прекращая жевать.

— Приказ уже отдан. Должны доставить. Сегодня или завтра. Но предупреждаю – вид у него, говорят, не ахти. В застенках Тайной канцелярии ласково не допрашивают. Сам знаешь.

Весть о скором возвращении Пашки была и радостной, и тревожной. Весь следующий день прошёл в напряжённом ожидании. Денис пытался сосредоточиться на будущей речи, выстраивая логическую цепь обвинения, подбирая неопровержимые формулировки. Но мысли путались, возвращаясь к одному: выдержит ли Павел? Не навел ли он на них напраслину под пытками? И смогут ли они после этого доверять друг другу, как прежде?

Под вечер второго дня снова послышался скрип полозьев. Двое солдат внесли в сени окровавленный, завёрнутый в грубый солдатский плащ узел с человеческим телом и бережно уложили его на лавку. Это был Пашка. Но это было мало похоже на того весёлого, неунывающего силача, которого Денис знал. Лицо Павла было страшной маской из синих и багровых вздутий, один глаз заплыл полностью, губы были разбиты в кровь. Пальцы на обеих руках были странно перекошены. Он дышал хрипло и прерывисто.

Дуняша, вскрикнув, бросилась к брату, но её опередила старая солдатка-хозяйка, сразу взявшаяся за дело с суровой практичностью человека, видавшего виды. Она велела принести снегу, чистой тряпицы. Принесла отвар ромашки и зверобоя. Вместе они принялись обтирать и перевязывать изувеченное тело. Пашка стонал, но в сознание не приходил.

Глубокой ночью, когда в доме остались лишь трепетный свет лампадки да посапывание младенца, Павел открыл единственный здоровый глаз. Взгляд его был мутным, неосознанным. Он долго водил им по потолку, потом медленно перевёл на склонившуюся над ним сестру. Слёзы, густые и мутные, покатились из его глаза.

— Дуня.. прости.. – выдохнул он едва слышно.

— Молчи, братец, молчи, всё хорошо, – шептала она, смачивая его пересохшие губы.

— Нет.. не хорошо.. – Пашка попытался повернуть голову, ища Дениса. Тот подошёл, сел на край лавки. – Денис.. я.. я не выдержал.. Сказал.. про ту квартиру, первую.. на Выборгской стороне.. Били.. Кости ломали.. Не смог..

Голос его сорвался на рыдание, полное стыда и бессилия. Денис взял его за не изувеченное, но опухшее плечо и сжал осторожно.

— Успокойся, Павел. Ты жив. Это главное. А про квартиру.. пустое. Мы там и так не остались. Что ты сказал про кубок?

Пашка, зажмурившись, покачал головой.

— Нет.. про кубок – ничего не сказал им. Клялся, что не знаю.. но про ту квартиру.. ой, братец Денис, прости христопродавца..

— Я тебя прощаю, – тихо, но очень чётко сказал Денис. – Слышишь? Прощаю. Ты принял муки за нас. Выдержал самое главное. Теперь отдыхай. Выздоравливай.

Доверие, конечно, было подорвано. Трещина прошла по той цельности, что связывала их раньше. Но связь не разорвалась. Пашка был сломлен, но не сдался. И это в данных обстоятельствах было подвигом.