Верой и Правдой

Глава 44

Дорога из лесной заимки в Ораниенбаум заняла немногим более часа. Солдат-преображенец, не проронивший за весь путь ни слова, вёл лошадь рысью по укатанному Петергофскому тракту. Денис, сидя на крупе, молча вглядывался в мелькающие заснеженные поля, редкие перелески и покосившиеся деревеньки. В голове стучало одно: царь прочёл. Значит, Орлов выполнил долг. А теперь его, Дениса, вызывают – но куда? Не в Зимний дворец, не в Летний сад, а в Ораниенбаум – загородную резиденцию, подаренную Петром когда-то своему ближайшему сподвижнику, светлейшему князю Меншикову.

Когда впереди, за просекой, показались строгие очертания большого каменного дворца на возвышенности, сердце у Дениса сжалось. Дворец, даже зимой поражавший своими размерами, стоял, обращённый длинным, в две сотни с лишним метров, фасадом к замёрзшему Финскому заливу. От него вниз, к воде, спускался Нижний сад с чёткой регулярной планировкой – теперь лишь угадывавшийся под сугробами. Место было одновременно и величественным, и пустынным. Зимой во дворце жизнь замерла. Идеальное место для встречи, которую никто не должен видеть.

Но солдат повёл его не ко дворцу, а в сторону, к берегу залива, где среди голых деревьев виднелись крыши низких строений и слышался знакомый Денису стук топоров, скрежет пил и густой запах сосновой смолы. Это был Галерный двор – верфь, где строили и ремонтировали небольшие гребные суда. Здесь, среди обыденной рабочей суеты, император чувствовал себя как дома.

Именно здесь, у стапеля, где заложен киль новой шестнадцатибаночной галеры, его и ждали. Рядом с чертёжным столом, заваленным испещрёнными цифрами и пометками листами, стоял сам Пётр. Он был без парика, в простом зелёном кафтане старого покроя, запачканном смолой и стружкой, в теплой накидке и в огромных, грубых башмаках. Его мощная фигура, чуть согнувшись, вникала в объяснения сухощавого голландца-мастера, что-то горячо доказывавшего, водя пальцем по чертежу. Царь слушал, хмуря густые брови, изредка вставляя вопросы на ломаном голландском.

Дениса подвели и оставили в нескольких шагах. Он замер, не смея нарушить это рабочее сосредоточение. Только сейчас, вблизи, он разглядел лицо императора с жёсткими морщинами вокруг рта и глаз. Это было лицо человека, несущего на своих плечах неподъёмную тяжесть целой страны, вечно спешащего, вечно недовольного и вечно стремящегося вперёд.

Пётр кивнул мастеру, что-то коротко бросил, и голландец, кланяясь, отошёл к рабочим. Только тогда царь медленно повернулся. Его знаменитый пронзительный взгляд, живой и невероятно цепкий, упал на Дениса. В этих глазах не было ни гнева, ни одобрения – лишь холодное, оценивающее внимание.

— Ну, калмык, – раздался хрипловатый, привыкший командовать голос. – Дожил. И не сгинул покуда, как крыса. Орлов твои бумаги передал. Я прочёл. И кубок.. впечатлил.

Он сделал паузу. Воздух вокруг был наполнен здоровым запахом свежего дерева и смолы – запахом созидания. Это так не вязалось с ядовитой сутью того дела, о котором предстояло говорить.

— Объясни коротко. Без виляний. Этот порошок сам скоблил с этого кубка?

— Так точно, Ваше Величество, – чётко ответил Денис, глядя в чуть заиндевевший ворот царского кафтана. – Соскоблен мною с внутренней стороны этого самого кубка «Дар Феникса». Испытал на животном. Смерть наступает в течение нескольких часов. Яд сильнейший.

— И ты утверждаешь, что князь Алексей Голицын, потомок Гедимина, собирался поднести мне сей кубок с вином на открытии Кунсткамеры?

— Утверждаю, Ваше Величество. Кубок был приготовлен английским алхимиком Робертом Фламандом по заказу князя. Светлейший князь Меншиков в курсе дела, но устранился, потребовав от меня добыть улику с поличным. Я добыл. Кубок у вас, государь.

Пётр слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Он взял со стола тяжёлый медный циркуль и вертел его в своих огромных, грубых руках.

— Сей кубок уже у людей князя. Был ими найден в тайнике той землянки, откуда ты жену с дитём забирал. – Невесело усмехнулся Пётр. – Мои служивые умеют работать.

— Значит, князь будет изобличен, государь? – Просиял Калмыков.

— Доказательства есть, – наконец произнёс он, откладывая циркуль. – Вещь есть. Показания твои есть. И показания приказчика того, Степана, уже есть. Артамонов его привёз. Но всё это – кубок, бумаги и слова. Его слово против твоего. На суде, в Сенате, он сметёт тебя как щепку. А Меншиков.. – Петр презрительно хмыкнул. – Меншиков скажет, что ничего не знал. Что ты действовал самовольно. И многие ему поверят.

Денис молчал. Он знал, что царь прав. Вся его правда была хрупкой перед мощью имени, рода, связей.

— Так что же прикажете, Государь? – тихо спросил он.

Пётр пристально посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул огонь, что горел при взятии Нотебурга или на верфях Адмиралтейства – огонь азарта, риска и железной воли.

— Приказываю тебе доказать свою правоту не в бумагах, а в деле. Публично. Перед всем светом. Смелости выступить с обвинением перед лицом всего двора хватит?

Денис почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, чего он хотел, – это тайно передать улики и исчезнуть. А царь предлагал ему выйти на арену, где противником будет один из первых людей империи.

— Я.. готов, Ваше Величество. Но как?

— Мы дадим ему ещё один шанс поднести мне этот кубок, – сказал Пётр, и его губы искривились в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. – Я назначу новую церемонию. Не в Кунсткамере, а здесь, в Ораниенбауме. Скажу, что желаю рассмотреть сию диковинку в более спокойной обстановке. Голицын не сможет отказаться. Он привезёт сюда тот самый кубок. Не зря же столько возился с ним. А ты..

Он шагнул ближе, и Денис ощутил исходящие от царя жар и недюжинную физическую силу.

— Ты будешь там. В форме. Как лейтенант Калмыков, вернувшийся из служебной поездки, но скрытно до поры до времени. И в момент, когда он будет протягивать мне чашу, ты сделаешь шаг вперёд и громко, на весь зал, объявишь его предателем и отравителем. Предъявишь все свои доказательства. Вызовешь на очную ставку свидетеля. Потребуешь немедленного осмотра кубка. Сделаешь так, чтобы отступить было некуда. Ни ему. Ни тебе.

— Это верно, Ваше Величество, – не удержался Денис. – Но его слово против моего..