Страница 48 из 141
XXIX. Ликвидация
Куликов начал спешить с передачею своего «Красного кабачка». Он сидел дома, ожидая трактирщика Никонова, который обещал приехать решить дело.
После такого крупного скандала, вызвавшего «опечатание» заведения, найти покупателя, разумеется, было нелегко, но Куликов не стоял за ценой. Он продавал «кабачок», чтобы скорее ликвидировать все свои дела с заставой и всецело посвятить себя заводу Петухова.
— Довольно, – говорил он сам с собой, – всех этих афер, предприятий и хлопот! Пора успокоиться. У меня будет крупное состояние, хороший завод, недурная жена. Чего же может еще желать и добиваться человек?! Достаточно, кажется, всяких сильных ощущений, превратностей и.. И слез, крови!.. Неужели я не в состоянии буду остановиться, сделаться мирным семьянином, честным гражданином?! Предам навсегда забвению свое бурное прошлое и постараюсь начать новую жизнь! Старик Петухов скоро помрет, все его состояние перейдет ко мне, Ганя будет у меня в ногах ползать, заведу себе двух-трех французинок, каждый вечер буду ездить по «орфеумам» и «марцинкевичам». Разве не рай?! А средств хватит, с избытком хватит! У меня вещей разных тысяч на семьдесят-восемьдесят, наличными деньгами тысяч шестьдесят, да после Петухова не меньше ста тысяч. Одними процентами можно жить, а у меня еще будет завод и трактир. Продам трактир, получу еще тысяч двадцать, а если вздумаю завод продать, так о-го-го!
Раздался звонок. Вместо Никонова вошел Игнатий Левенсон, тот самый метрдотель графа Самбери, который был заподозрен в убийстве камердинера Шпата.
— А, дружище, – встретил его Куликов. Между тем на лице его отразилось неудовольствие. Видимо, он был недоволен визитом метрдотеля.
— Здравствуйте, Иван Степанович, можете меня поздравить, я совсем освобожден от всякого прикосновения к делу об убийстве моего сослуживца.
— Поздравляю, поздравляю..
— Граф меня уволил от должности, но я не особенно кручинюсь. А что, вас следователь не вызывал по поводу моих показаний?
— Нет. Но неужели меня опять потащет? Это становится скучным!
— Иван Степанович, а я к вам за расчетом. На мою долю приходится?
— По условию, вам тысячу причиталось; вы получили двести, потом взяли сто, значит, семьсот..
— Тысячу за работу, а неужели из добычи вы мне не хотите ничего уделить?
— Об этом, милейший, надо было раньше говорить! После драки кулаками не машут! Когда вы брали у меня последние сто, вы не заикались даже о дележе добычи!
— Я считал, Иван Степанович, что вы сами догадаетесь!
— Догадаюсь?! А если бы вместо добычи мы одни шиши получили, вы скинули бы мне с тысячи?! Помните, что вы говорили: я не ручаюсь за последствия, а вы мне тысячу платите за «работу»..
— Помню-то помню, а все-таки из ста тысяч можно бы хоть одну – три тысячи уделить.. По совести!
— Оставим эти разговоры! Желаете получить семьсот?
— Вы не очень-то покрикивайте! Я не из трусливых и вас совсем не боюсь! Я требую не семьсот, а три тысячи!
— Вы не имеете никакого права требовать! Вы можете просить на бедность, если..
— У таких людей, как вы, не просят, а требуют!
— Это что за намек?
— Не намек, а очень ясное указание! Я требую часть того, что принадлежит нам одинаково! Это такая же ваша собственность, как и моя!
— Другими словами, шантажисты всегда требуют, потому вы и считаете себя вправе требовать; я дам вам три тысячи, но с двумя условиями: во-первых, вы должны написать мне расписку в получении денег как мой соучастник, а во-вторых, я не считаю обязанным выгораживать вас у следователя, если он меня вызовет. Напротив, я постараюсь даже отречься от знакомства с вами!
Игнатий Левенсон несколько побледнел.
— Вы, может быть, ничего не имеете против моей повинной?! Я думал уже об этом. Меня, знаете ли, совесть беспокоит. Да и корысти-то не много! Стоит из-за нескольких сот рублей брать на душу такой грех, когда другие наживают по сто тысяч. До свидания, господин Куликов, можете оставить себе и эти семьсот. Я не продаю чужих душ!
Левенсон посмотрел на своего собеседника и в ужасе отшатнулся. Налитые кровью глаза сверкали, как у зверя; сжатые кулаки, стиснутые зубы и взъерошенные волосы еще более придавали ему разбойничий вид. Левенсону стало жутко. Они здесь вдвоем, свидетелей никого, оружия у него при себе не было, да и физической силой он не мог с ним мериться. Левенсон инстинктивно стал пятиться к дверям.
— Что?! Повтори, негодяй, что ты сказал, – прошипел Куликов, подвигаясь на него с кулаками, – по-вто-ри, лакейская образина!
— Нет, нет, я..
— Подлец! Садись и пиши!
Левенсон, у которого тряслись руки и ноги, немедленно повиновался.
— Вот, Иван Степанович, с вами и пошутить нельзя, вы уж и рассердились!
— Бери перо и пиши.
Левенсон присел на кончик стула и, тревожно посматривая исподлобья на Куликова, взял в руки перо. Куликов диктовал, а он машинально писал. Это был настоящий обвинительный акт против самого себя и отречение от всякого соучастия Куликова. Левенсон не смел ни слова возразить. Когда расписка была готова – Куликов достал семьсот рублей и передал их Левенсону.
— Получите и помните, что при первой попытке шантажа эта расписка будет отправлена прокурору; ступайте вон и постарайтесь забыть о моем существовании!
Левенсон только и ждал этого приглашения, хотя и не совсем деликатного, но очень для него в эту минуту приятного. Он поспешно схватил свой кошелек и задом стал пятиться к прихожей.
— Ракалия, – произнес Куликов, когда дверь хлопнула за гостем. – Меня запугивать вздумал! Шалишь, брат, не на таковского напал! Эта расписочка заменила мне необходимость пустить в ход стальное перышко и заставить молодца навеки смолкнуть! Шут с ним, пусть живет! Однако я стал гораздо мягче! Уж не влюбился ли я, в самом деле, в свою невесту?!
Раздался звонок.
— Ну, верно, Никонов, – проговорил он и пошел отворять дверь.
— Иван Степанович, мое почтение, – раздался густой хриплый бас необыкновенно тучного, рябого человека лет под шестьдесят.
— Мое почтение, Семен Сидорович, давненько поджидаю вас.
— Подзадержался малость. А что же вы это сами двери отворяете? Разве без прислуги живете?
— Есть у меня сторож при заведении, он все прибирает, чистит, а женской прислуги не держу, не люблю.
— Правильно. Уф, устал!
— Да ведь вы на своей лошадке! Чего же так устали?
— Да полубутылочки четыре пришлось сегодня охолостить! Все приятели, компании. Наше дело такое, нельзя не выпить. Я и то уж перешел на херес. Мочи нет водку глушить! Годы, верно, подходят.