Страница 41 из 141
XXV. Облава
Прежде чем труп Сеньки-косого опустить в импровизированную могилу, карманы его платья были осмотрены и в одном из них нашли около трех тысяч рублей кредитками, частью выигранные в прошлую ночь с товарищей, частью собственные. Тумба предложил разделить эти деньги поровну между всеми участвующими в погребении.
— В самом деле, не в землю же деньги зарывать, тем более что часть денег покойный с нас же выиграл и забастовал играть.
— Да, конечно, это не грабеж. Все равно наследников на эти деньги найтись не может.
Тумба передал деньги Настеньке, и погребение продолжалось. Вьюн сказал нечто вроде надгробного слова:
— Мы не хотели тебя убивать, а судьба решила иначе! Что делать?! Ты успокоился навеки, а наше будущее еще сокрыто от нас! Может быть, наш последний час еще горше будет!
— Помянуть покойничка, братцы, следует, – предложил Тумба. – Благодаря ему, мы все теперь с деньгами и погромы наши можем отложить. Настенька, еще бутыль да готовь закуски.
— А Федька-то так и бежал, – произнес Рябчик.
— Ну, Федька-то не опасен: ему только бы унести самому ноги! Вот кабы Сенька ушел – жди какой-нибудь беды.. Это зверь был, а не человек.
— Не тем будь помянут, покойничек!
— Ну, брат, его помянуть больше и нечем! Все мы хороши, а Сенька много выше! Мы придушим, когда нужда заставит, а он душил просто для удовольствия! Себя тешил. Это второй Макарка-душегуб был! Помните Макарку? Где-то он теперь! Тоже, может быть, принял этакую смерть.
И Тумба показал пальцем по направлению свежей могилы.
— Да, Макарка много выше Сеньки был! Тот десятка два перерезал в одной Вяземской лавре и резал без ошибки, как быкобоец!
— Когда он тогда исчез, когда в полторацком флигеле Аленку зарезал и всю семью купца Смирнова передушил?
— Исчез, как в воду канул.
— Да, наша судьба такая! А Гусь? Помните: на глазах как в воду канул.
— Ну, выпьем, братцы, за упокой души товарища. Плохой был товарищ, а все же свой, и жаль Сеньку-косого.
Все выпили, отерли рукавами губы и потянулись к закуске.
— По первой не закусывают, – произнес Тумба, наполняя стаканы.
Опять выпили.
— Теперь давайте делить наследство. Сколько нас – тринадцать человек. У-у-у! Плохая, братцы, примета: кому-нибудь несдобровать. Держите ухо востро! Антошка, ты чего не пьешь? – обратился Тумба к Антону Смолину, который поставил свой стакан.
— Не могу, спасибо, я много не пью.
— Барышня он у нас. Шел бы ты лучше на службу служить! Не годишься ты в громилы.
— Дайте вот дотерпеть до срока высылки, тогда получу паспорт и пойду служить. Я ведь не судился и не сидел ни разу!
— Агнец настоящий. Что тут говорить: чужими руками жар загребаешь!
— Нет, я ни в чем не отказываю вам: что прикажете – все исполняю; сам не работаю, потому что не умею, а что поручают – в точности делаю. Я благодарю за вашу хлеб-соль и не хочу дармоедом быть!
— Это верно, – подтвердил Тумба, – он, братцы, много честнее и добросовестнее нас! Что правда, то правда!
Настенька принесла кучу депозиток Сеньки-косого.
— Делите. Тут две тысячи восемьсот тридцать шесть рублей, – сказала она.
— Я предлагаю, братцы, как разделить. Нас тринадцать человек; по двести рублей составит две тысячи шестьсот рублей, а остальную мелочь отдать Настеньке на платье.. Согласны?
— Браво, браво! – закричали все.
Настенька улыбнулась и погрозила Тумбе пальцем:
— А сам не можешь мне платье сшить? На общественный хочешь счет отыграться!
Все засмеялись. Тумба вскочил, обнял Настеньку:
— И мои двести возьми! Ты думаешь, я тебя обижу? Вот тебе на дорогу и хватит! Завтра бери Тумбачонка и отправляйся с Богом. Я тебя выведу к подъезду в Лигово, а оттуда садись на Ригу, и поминай тебя как звали! В столицу тебе страшно теперь показываться. За нами в оба следят.
— Ну, господа, – встал Рябчик, когда дележ был окончен, – пора хозяевам и покой дать. Они ведь не спали еще, да и нам отдохнуть пора! По норам! Спасибо, Тумба.
— Спасибо, спасибо! – подхватили все хором.
Скоро полянка опустела. Громилы разбрелись попарно. Чувствовали они себя прекрасно. Сыты, пьяны и по двести целковых у каждого в кармане! Только один Антон Смолин был угрюм, печален и пошел в одиночестве. Смерть Сеньки, похороны, дележ его денег – это все коробило его и удручало. Он достал свои бумажки. Четыре двадцатипятирублевые и десять красненьких. Некоторые были в крови. Брр! Какие нехорошие деньги..
«Что же, – думал Смолин, – теперь я могу уехать в деревню. С деньгами я там могу хорошо устроиться. Бог с ней, со столицей! Деньги я не украл, чужой души не загубил, совесть спокойна, чего же мне здесь на Горячем поле болтаться?!»
И он ухватился за мысль как можно скорее уехать на родину. Одна только опасность: как добраться до Николаевского вокзала? Не забрали бы в обход, а то опять по этапу отправят. Да костюм подновить хорошо бы. «Ну, как-нибудь выберусь!»
Смолин пробирался по тропе к заставе. Бессонная ночь давала себя чувствовать. Он шел нетвердо, глаза слезились. Смолин прилег отдохнуть на кочке под кустиком. Сладкие грезы о хозяйстве усыпили его, и он захрапел богатырски. Вот уже он и в деревне, женатый. Груша в повойнике возится у него. Она его баба, а он ее мужик. У них всего вволю, дом – полная чаша. Груша скоро подарит ему наследника. Хорошо им, ах как хорошо! Вдруг соседняя гора в поле начала двигаться, идет на их деревню, надвинулась, рассыпалась, погребла все.. Он стал кричать, проснулся и увидел около себя двух дворников с бляхами на груди и кнутами в руках. Господин в котелке кричал:
— Бери его, гони, смотри не выпустите, гони к нашим!