Страница 140 из 141
Эпилог
В нескольких верстах от Новгорода находится один древний женский монастырь. Этот монастырь был сооружен в XIV веке, в самую светлую эпоху Великого Новгорода, но в 1570 году, несмотря на защиту архиепископа Пимена, он сделался жертвой разгрома Иоанна Грозного. Вышло повеление: игуменов и монахов, которых раньше поставили «на правеж», бить палками до смерти и трупы развозить по монастырям для погребения. Новгородцев жгли, пытали, привязывали к саням, волокли к мостам и оттуда бросали в реку; царские опричники разъезжали в лодках и кололи пиками тех, которые выплывали; монастыри и церкви грабили. Монастырь, совершенно опустошенный, сожгли. В конце XVI века монастырь был возобновлен.
Теперь он привлекает множество богомольцев, напоминая нам, русским, почти всю нашу историю. Старинные иконы, древние архитектурные украшения, разные сосуды, утварь и прочее носят следы времен не только Грозного, но и шведского владычества, умиротворения Михаила Федоровича, реформ Петра Великого, внимания к Новгороду Екатерины Великой и, наконец, забот православных последних времен. Особенно украсился он недавно: отлиты новые колокола, позолочены купола, ремонтированы все постройки, службы..
Однажды, в жаркие июньские дни, в числе многих путешественников, осматривавших новгородские древности и святыни, посетила вышеупомянутый монастырь молодая супружеская чета из Петербурга. Благочестивые, скромные и сведущие в русской церковной старине, они очень понравились матери-игуменье, которая подробно показывала и рассказывала им про все достопримечательности.
Когда они вошли в главный храм, где в то время служилась вечерня, они увидели прижавшуюся в уголку старушку-монахиню, которая на коленях горячо молилась.
— Вот наша благодетельница из Петербурга: больше шестидесяти тысяч вложила в наш монастырь и обновила всю обитель.
— Из Петербурга! – удивились путешественники. – А как фамилия?
— Ее фамилия – Коркина, а теперь она мать Анастасия.
— Коркина, – воскликнул господин, – это, верно, мать Ильи Ильича Коркина?!
— Нет, у ней детей не было.
— Так, может быть, тетка или родственница. Нельзя ли с ней побеседовать? Она, может быть, знает про судьбу несчастной вдовы Ильи Ильича.
— Пожалуйста. Я попрошу ее к вам.
Игуменья подошла к молившейся старухе и сказала ей что-то на ухо. Та покорно встала и подошла к путешественникам.
— Скажите, матушка, не знаете ли вы что-нибудь про Елену Никитишну Коркину?
Старушка отшатнулась.
— Мне кажется, вы дочь Петухова! – воскликнула она.
— Да. А это мой муж Павлов. Но откуда вы меня знаете?
— Я и есть Елена Коркина!
— Возможно ли?! Вы Елена Никитишна?!
— Да. Вот второй год уже, как я приняла пострижение под именем Анастасии. Я нашла здесь, в этой тихой обители, то душевное утешение, которое напрасно искала в светской жизни. Хорошо здесь, особенно зимою, когда высокие снега занесут наш монастырь и мы не видим ничего, кроме неба. Точно в гробнице, заживо погребенная!
— Но кто подумал бы, что четыре года тому назад вы блистали в обществе красотой и открывали всегда бал в первой паре мазурки?!
— Не будем вспоминать прожитое! Расскажите лучше про себя: вы тоже пережили немало.
— Макарка-душегуб умер в больнице от раны, полученной при попытке бежать. Через год я вышла вот за него, а мы теперь так счастливы, как только можно быть счастливыми на земле! Господь благословил наш брак сыном, которого теперь нянчит дедушка, пока мы с мужем путешествуем.
— Тимофей Тимофеевич здоров?
— Да. Он совершенно поправился и выглядит теперь бодрее прежнего.
— Дай Бог вам всего хорошего! Вы хорошие люди и много выстрадали! Этот Макарка-душегуб погубил и моего бедного мужа, но я не проклинаю его, хотя, при всем христианском смирении, не могу молиться за него. Впрочем, я не уверена, умер ли он в больнице?
— Он умер на глазах самого Густерина, начальника сыскной полиции, и в этом не может быть сомнения.
Никто не называл Макарку «мужем» дочери Петухова, хотя брак этот благодаря смерти самозванца не был официально расторгнут и по бумагам Ганя числилась вдовой.
* * *
В селе Денисова Горка по первопутку справляли свадьбу, целый поезд из троек, разукрашенных лентами и бубенцами, мчал молодых из церкви по ослепительно-белому ковру, расстилавшемуся по всему видимому пространству, седой лес, высокие белые холмы встречали на пути поезд и разносили веселое эхо молодецких песен, ухарских гармоник. Мороз – красный нос разрисовал пурпурами радостные, здоровые молодые лица; на первой тройке молодой крепко обнял и прижал к себе красотку, которую он впервые назвал женой:
— Груша! Ангел мой! Наконец-то мы с тобой.
— Уж и стосковалась же я по тебе, Антоша! Насилу отбилась от женихов. Твой Антон, говорили, в каторгу сослан за убийство. А я не верила! Что прошло – миновало. Господь не дает на Руси погибнуть невинному! Ошиблись анаралы в суде малость, ну да не беда, зато наградили! А мы с тобой еще поживем! Поживем, Антоша?
И ветер подхватил звонкий, сочный поцелуй.
А Горячее поле?
Вернувшись из ссылки, Тумба не нашел на поле ни Насти, ни Тумбачонка. Молодая красивая Настя опять ездила в ландо и жила в бельэтаже на Морской. Тумбу она забыла, а Тумбачонка поместила в один из приютов. Тумба с горя запил, попал в одну из больниц и там умер от белой горячки.
Одна Машка-певунья по-прежнему бродит по Горячему полю и распевает свои песни. Она теперь «богачиха», у нее в банке лежит столько денег, что каждый день кто-то платит за ее угол и выдает ей по три целковых в месяц на харчи. Ей жить не прожить – удивительная эта банка, рассказывает она, и за что она платит деньги?
— Господа выдумали такую банку. Ведь курица носит яйца – вот и банка высиживает деньги! Дай Бог здоровья этим господам! По крайности побираться теперь не надо.
* * *