Страница 100 из 141
XXVII. Нашли
Дмитрий Ильич Павлов с нетерпением ждал возвращения бродяжек, взявшихся доставить Макарку-Куликова. Из беседы с хозяином постоялого двора он узнал, что Куликов начал хворать и недавно чуть Богу душу не отдал. «Только бы мне его благополучно в Петербург доставить, – думал Павлов, – а там пусть помирает, развяжет руки жене: несчастная женщина хоть право на помощь получит и от ребят избавится..»
Прошло более трех часов. Павлов начинал уже тревожиться, как вдруг хозяин прибежал к его столу.
— Ведут, ведут, еле живого ведут под руки. Вот оттого и долго так..
Добрых пять минут еще прошло, пока компания трех ободранных бродяжек подошла к постоялому двору. Павлов встретил их как дорогих гостей и, увидев Куликова, не узнал его – так он исхудал и переменился.
— Спасибо, братцы, вот вам за труды, – произнес Павлов, давая бродяжкам деньги и усаживая расслабленного Куликова.
— Вы меня не узнаете? – обратился к нему Дмитрий Ильич.
— Виноват, не могу признать.
— А помните, с чиновником мещанской управы мы были у вас и спрашивали насчет паспорта, который вы продали в этапе.
— Помню, помню. Разве это дело не началось еще?
— Нет еще, и знаете, что вам придется ехать с нами в Петербург?
— О! Я не в состоянии теперь доехать!
— Живого или мертвого, мы должны доставить вас в Петербург! В Орле нас ждет чиновник сыскной полиции.. У меня извозчик ожидает, едемте сейчас!
— Не могу, не могу! Пожалуйста, спрашивайте что хотите, только оставьте меня здесь, я даже до Орла не в состоянии дотащиться!
«Новое несчастье, – мелькнуло в голове Павлова, – он действительно очень плох и не доедет до Петербурга!»
— Умоляю вас, дайте мне, пожалуйста, выпить водки, – просил Куликов, – горит в горле, жжет все внутри!
— Голубчик, тебе водка – яд, постарайся удержаться: нам ведь необходимо тебя везти в Петербург во что бы то ни стало!
— Слушайте, добрый господин! Поверьте мне, дураку! Я пью тридцать три года и знаю хорошо свою натуру! Если вы не станете давать мне водки, я слягу и, верно, скоро помру, а если вы будете держать меня постоянно пьяным, я доеду, пожалуй, и до Парижа! Только не давайте мне опохмелиться совсем! Вот я вторую неделю не пью, целовальник не отпущает больше в кредит, и я болен, умираю.
— Напьешься и совсем сляжешь! Доктора..
— Не говорите про докторов! Ничего они в нашей натуре не понимают, потому что они немцы и немецкую науку превзошли! А что русскому здорово – то немцу смерть! Давайте любого доктора, пусть выпьет залпом косушку сивухи в кабаке. Он тут и готов будет, а для меня две косушки – порция! Выпил две косушки, и я молодцом! Я не зря вам сказываю! Тридцать лет пробую на себе. Только вот одно горе: что дальше, то больше водки нужно, а она дорога’, проклятая! Прежде довольно бывало две-три косушки в день, а теперь пять-шесть выпиваю – и то не пьян! Вы думаете, я не работаю или ворую деньги на пьянство? Ни-ни! Во как работаю! По двое суток иногда кругом работаю, хорошие деньги зашибаю, а семье помогать не в состоянии: дорога водка! Мало выпью – работать не могу; много выпьешь – все деньги пропьешь! Вот жисть наша постылая!
Куликов говорил это с увлечением и с таким убеждением, что колебавшийся Павлов приказал наконец подать полштоф.
«Все равно, – подумал он, – в теперешнем виде его не довезешь до Петербурга, а пьяный, может быть, и в самом деле он бодрее!»
Когда слуга принес бутылку водки, Куликов задрожал весь от радости и потянул трясущиеся руки к столику. Он выпил залпом стакан, другой, третий, и каждый раз, чмокая, потирал живот.
— Вот-вот, спасибо вам, вот отлегло, теперь лучше, теперь мне хорошо.
— Вы закусили бы, съешьте что-нибудь!
— Не могу. Я не закусываю. Так лучше.
Он оживился. Потухшие глаза забегали. Руки перестали трястись.
— А водку-то вам подали не ту, что мы пьем! Ароматная, мягкая. Дозвольте прикончить бутылочку!
— Не много ли будет?
— Ни в жисть! Этой водки хоть ведро можно выпить! Одно благоухание!
— Пейте, мне не жалко.
Куликов схватил бутылку с любовью, поднял ее на воздух, смеряя, сколько еще там осталось влаги, и налил стакан.
— Ах, барин, есть ведь люди, которые сколько хотят могут пить такую водку? Счастливцы! А то и сивухи-то подчас на коленях не выпросишь! И отчего это наша водка не такая? Та жжет внутри, воняет и водой отдает, а эта – хрусталь.
Куликов не переставал восхищаться, пока не выпил остатки бутылки. Печально отодвинул он пустую бутылку в сторону и встал.
— Ну, теперь поедем в Орел, – произнес он, – вот мне и лучше, гораздо лучше. Благодетель вы мой, нельзя ли с вами за Париж куда-нибудь, на край света уехать! Только, только..
Он утер рукавом своей грязной блузы набежавшую слезинку.
— Только семья-то моя, верно, не евши сидит!
— Не беспокойтесь, я дал вашей жене девять рублей и перед тем, как мы уедем, дам еще двадцать пять.
Куликов повалился в ноги Павлову:
— Кормилец, благодетель истинный наш, да за что милости такие?
— Встаньте, встаньте, пора ехать. Не стоит благодарить, я ведь не для вас это делаю!
Павлов был на седьмом небе: он не рассчитывал на такой быстрый успех поисков; Куликов не мог еще переварить «чудной» водки, извозчик хорошо отдохнул и закусил на господский счет; даже клячонка после долгой стоянки бодрее бежала, мотая головой и размахивая хвостом. Солнышко палило меньше. День давно перевалил за двенадцать, и в воздухе чувствовалось свежее, не так было душно. Торжествующий, самодовольный Павлов вошел в гостиницу. За ним следовал Куликов.
— Чиновник Иванов у себя? – спросил он коридорного.
— Дома-с.
Он вошел в номер.
— Неужели нашли? – встретил их Иванов.
— Еще бы! В лучшем виде!
— Да вы лучше нас производите обыск.
— Еще бы не лучше! Для меня это дело – вся жизнь, надежда, может быть, счастье, а для вас – поручение за номером таким-то, и только! Сбыл поручение с рук, и дело в шляпе!
— Так это вы – Куликов? – обратился Иванов к блузнику.
— Я-с, – важно ответил Куликов, выпятив вперед грудь и заложив руки за спину. После выпитой бутылки «чудной» водки он как-то возгордился, почувствовал себя если не барином, то, во всяком случае, человеком с весом и достоинством. Водка в одно и то же время оживила его и воскресила энергию, возбудила нервную систему.
— Так! Только не мешало бы, – обратился Иванов к Павлову, – переменить ему костюм. В таком виде его неудобно везти.