Несовершенство

— Никуда я с вами не поеду! И искать меня будет совсем не Сахаров, которому не нужна!

Знаю, что при моём исчезновении родители тоже поднимут на уши полгорода и задействуют все свои связи. Но помимо родителей есть ещё Лекс. И он найдёт меня первым. Так, как всегда, до этого находил. При мысли о нём даже паника отступает.

— А кто тебя спрашивать будет? — усмехается Адам и тянет к внедорожнику с такой силой, что сопротивляться практически бесполезно. — Тебя мы и обменяем на деньги. Что-то подсказывает, что теперь шансы вернуть их значительно повысились.

Запястье сжато так, что я даже пальцами пошевелить не могу. Попытка толкнуть противника, чтобы сбить с ног, тоже ни к чему не приводит — толкать бетонную стену можно с тем же успехом. Поэтому я визжу так оглушительно, что будь кто-нибудь неподалёку, меня бы обязательно услышали. Но рядом лишь кладбище, на котором до криков никому нет дела. Поэтому Омаров морщится, но уверенно волочёт меня дальше.

Жертвой быть неприятно. Вся бравада быстро сходит на нет, сменяясь ощущением, будто из-под меня внезапно выдернули землю. Дыхание становится поверхностным и рваным. Ещё и противная слабость сковала мышцы. Сейчас бы шоколадку — у меня есть в сумочке, но вряд ли кто-то разрешит за ней сбе́гать.

Начинает темнеть. Зачем-то вспоминается вчерашний вечер в офисе Альянса. Каждое прикосновение Алекса, каждое слово, сказанное шёпотом, каждый поцелуй. Момент неподходящий, но именно сейчас я понимаю причины его беспокойства обо мне, причины для постоянного контроля. Да я бы сейчас всё отдала за его контроль. Лекс был прав, он ведь мне действительно нужен.

Шуршание травы и камней под ногами, крики птиц и свист ветра кажутся оглушительно громкими. Мир вокруг начинает терять чёткость. Руки дрожат, а ноги будто налиты свинцом. Новый крик застревает где-то в горле, потому что паника охватила меня целиком.

Лишь одна мысль не позволяет поддаться ей окончательно. О том, что Лекс найдёт меня. Она как тонкая ниточка, на которой я держусь, балансируя на краю бездны. Скрип открываемой дверцы внедорожника отрезвляет и заставляет резко и глубоко вдохнуть.

В следующий момент я сначала слышу шорох шин и звук мотора приближающегося автомобиля, а потом вижу чёрный Краун. Он слепит фарами и блестит полированным капотом, отражая закат. А я улыбаюсь, почти так же счастливо и блаженно, как вчера вечером. Если Лекс здесь — он точно не даст меня в обиду.

Появление в разворачивающемся действе ещё одного участника явно не входило в планы моих похитителей. Мысленно я уже называю их несостоявшимися, несмотря на то, что Омаров всё ещё сжимает моё запястье так, что пальцы начинают неметь.

Адам останавливается, пытаясь разобраться в причинах появления Волкова, и внутрь внедорожника я так и не попадаю. Тем не менее спутники Омарова выстраиваются перед нами стеной, загораживая от Лекса, который останавливает Краун и, тоже не спеша глушить мотор, быстро шагает в нашу сторону. Судя по ропоту на незнакомом языке, Волкова сначала принимают за Сахарова: оба блондины, в лучах заходящего солнца сразу не разберёшь.

Спустя несколько шагов они понимают, что обознались, и хмурятся. Волков тоже хмурится, хоть в чём-то их эмоции сходятся. Он, несомненно, успел меня заметить и понять примерную суть происходящего. Но противников четверо, а Лекс один — я вряд ли сумею чем-то помочь. И теперь я начинаю переживать не только за себя, но и за него.

— Ты кто такой? — спрашивает Адам, когда Волков останавливается на расстоянии нескольких шагов.

— Это вы кто такие? — в тон отвечает он, и несмотря на то, что говорит он с Омаровым, смотрит Лекс только на меня.

Этот взгляд такой пронзительный, что я его чувствую. В нём целый коктейль из сожаления, злости, недовольства и бешенства. Мы виделись несколько часов назад, но я тоже затравленно смотрю на Волкова в ответ. Как закат играет оранжевыми бликами на коже и волосах. Как сжата в кулак его левая рука. Как резко очерчены скулы и выдвинут вперёд подбородок.

Хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Чтобы Лекс отругал меня, отчитал за глупость и отсутствие инстинкта самосохранения. Только чтобы мы оба сумели выбраться из этой ситуации. Живыми и здоровыми, без потерь.

— Мы те, кто привык получать своё. — Адам усмехается, показывая, что тоже успел оценить шансы Волкова в одиночку противостоять им четверым.

— Так и я привык, — зеркалит усмешку Лекс и кивает на меня. — И сейчас мне нужно, чтобы вы её отпустили.

Я ошиблась, это не усмешка — это оскал. Причём с обеих сторон.

— Мы и отпустим, когда получим деньги, которые нам задолжал её жених. А пока, что бы тебе ни было нужно — проваливай.

Каждый раз, когда Сахарова называют моим женихом, во мне вскипает такая волна внутреннего неприятия этого факта, что хочется по-детски топать ногами от злости. Лекс тоже недовольно кривит губы и щурит глаза:

— Не получится, — коротко бросает он и, не торопясь, достаёт из кобуры на поясе пистолет. Движением, доведённым до автоматизма, снимает оружие с предохранителя и, щёлкнув затвором, целится в Омарова. — У меня времени нет играть в ваши игры, ребят. Но если Лера сейчас уезжает со мной, мы расходимся мирно.

С ходу оценив перестановку сил, Адам отпускает моё запястье, но тут же перехватывает согнутым локтем поперёк шеи. Он выставляет меня перед собой, как щит, понимая, что стрелять в меня Лекс точно не станет. Успеваю только коротко вскрикнуть, а Волков, нахмурившись, направляет оружие на одного из спутников Омарова.

— Мирно получится только если ты уберёшься отсюда, а девушку мы потом обменяем на деньги. Мне секунды хватит, чтобы ей шею свернуть.

С передавленным чужим локтем горлом становится сложно дышать. Начинает темнеть в глазах, и я прикрываю веки.

— Сверни, — с готовностью кивает Волков. — А потом, что делать будешь? Вас четверо, а патронов восемь.

Откуда им знать, что Лекс не выстрелит? Что пистолет ему нужен для «вескости аргументов». Но они будто откуда-то знают, и угроза не производит на противника сильного впечатления. Он хмыкает прямо над моим ухом:

— Повесишь на себя четыре трупа? Да тебя за такое вся диаспора.. — Адам не верит, что Волков и правда станет стрелять. Сомневается, что пистолет действительно боевой, а не игрушка. Размышляет, есть ли в нём патроны. Но осекается после того, как тишину сотрясает оглушительный выстрел.