Несовершенство

И, не дожидаясь возражений, садится за руль сам, а я, насупившись, занимаю место на пассажирском. Когда Краун отъезжает с парковки, я стараюсь не оглядываться на окна родительской квартиры. Скоро мама позвонит. Надеюсь, хотя бы завтра, а не сегодня. Тогда переговоры о моём возвращении начнутся снова. Откидываю спинку сиденья и смотрю в окно, превратившееся в зеркало, на красивый профиль своего спутника, уверенно и крепко держащего руль одной рукой.

Интересно, кто из нас больше зол, я или Волков? Его-то вообще никто не заставлял отправляться со мной на ужин, которому я теперь даю двенадцатибалльную оценку по десятибалльной шкале катастрофичности. Это для меня присутствие было обязательным, а он не был обязан терпеть нападки. Ладно бы он в действительности был моим мужчиной, как думают родители, но ведь это тоже не так, и всё, что Лекс выслушал, сегодня было не столько несправедливо, сколько не нужно.

Злюсь на него за умышленное раскрытие моей тайны. Настолько злюсь, что сжимаю кулаки и кусаю губы. Напряжение витает в салоне машины, будто набилось в карманы во время ужина и теперь высвободилось наружу и потрескивает разрядами статического электричества. Видимо, чтобы заглушить их, Лекс включает музыку погромче. Она разбивает тишину на осколки, и басы грохочут в салоне, заставляя пульс биться в такт.

Будь я за рулём, мчалась бы точно так же, обходя машину за машиной — словно позади погоня. Словно это поможет оставить в прошлом проблемы и тяжёлые мысли, а впереди ждёт что-то хорошее и приятное. Прикрываю веки успокаиваясь. Хоть за рулём и не я, от ощущения скорости и мерцания дорожных фонарей становится легче. Но вскоре Краун останавливается у автокафе Кофемашина:

— Что будешь? — интересуется Лекс как ни в чём не бывало.

— Ничего. — Я тоже умею протестовать.

Но он не собирается отъезжать и за время в очереди успевает сделать заказ через приложение. Объясняет, постукивая пальцами по рулю:

— Ничего ты уже ела за ужином, и теперь у тебя пальцы дрожат.

— Это от нервов, — ворчу я и прячу ладони между собственными бёдрами и кожей сиденья.

— Вот и проверим, — не собирается сдаваться Волков. — Ты же знаешь, что я всё равно тебя накормлю, исключительно в спасательных целях, разумеется.

Кажется, он уже отошёл от недавнего стресса. По Лексу и не скажешь, что ему меньше часа назад кто-то выедал мозг чайной ложкой. Он снова невозмутим и доволен жизнью. Но у меня нет настроения играть в его игры. Я вообще ужасно устала.

— Не хочешь есть — не ешь, — усмехается Волков и кладёт на мои колени две треугольные бумажные коробочки. А устраивая между сиденьями стаканы, добавляет: — Вот этот, левый — дальневосточное какао с кедровым молоком.

Откуда он знал, что я именно такое люблю? Приходится капитулировать, хотя бы ради какао: хватит с меня на сегодня боев. И пока треугольные коробочки греют колени и распространяют на весь салон аромат расплавленной моцареллы, горячей тортильи и креветки, я выпиваю какао до самого дна. Достаю из стакана сосновую шишечку, доедаю и её. К тому моменту, как мы добираемся до Зари, в коробочках с кесадильей тоже не остаётся ни крошки.

Оказывается, что это именно голод придавал сил для злости. После вкусного ужина, ресурса не осталось, и ярость потухла, уступив место досаде и грусти. Я ведь сегодня пришла на ужин к родителям с мужчиной, который мне по-настоящему нравится, хоть и не всегда осмеливаюсь признаться в этом даже само́й себе. А в итоге и Лекс, и родители умышленно вели себя так, чтобы друг другу не понравиться. Неужели ни они, ни он, не могли хотя бы попытаться вести себя нормально? Хотя бы ради меня?

Когда мы подъезжаем к дому, опускаю глаза на собственные руки, которые больше не дрожат.

Зато теперь дрожит всё внутри из-за желания расплакаться от отчаяния.

Опять неправильное зато. Кажется, я разучилась формулировать правильные.

Бормочу короткое «до свидания» и выхожу из машины, но вместо того, чтобы отъехать, Краун пиликает сигнализацией.

— Я с тобой, — заявляет Лекс.

Волков никак не вписывается в мои планы плакать как минимум до полуночи, а там, как пойдёт, поэтому, не глядя на него, заявляю:

— Не помню, чтобы я тебя приглашала.

Это точно я говорю? Когда я успела забыть о вежливости?

— Визиты по приглашениям оказываются гораздо неприятнее незапланированных. — Волков догоняет меня у калитки и привычно — радостно машет оперативникам-невидимкам из тёмно-синей Тойоты.

Очевидно, он намекает на сегодняшний ужин. Если бы я только могла позволить себе роскошь не принимать некоторых приглашений. Из груди вырывается жалобный всхлип. И, открыв дверь, оказываюсь, наконец, дома, еле сдерживая желание сползти по стене и разреветься.

Волков входит следом. Щёлкает выключателем, зажигая свет. Тёплые ладони ложатся мне на предплечья. Мы встречаемся взглядами. Теперь его радужки светлые, но зрачки такие огромные, что синего почти не видно.

— Ты не должен был говорить им, Лекс, — я качаю головой. — И вообще, не должен был идти со мной. Защищать меня. Не должен был.

Он кивает, флегматично соглашаясь с моей правотой.

— Всё могло быть иначе, но получилось как всегда.

Могло быть. Всего на секунду представляю, как мама улыбается Волкову, а папа пожимает руку, но виде́ние быстро рассеивается — слишком уж неправдоподобным получилось.

Как и в тот день, когда мы впервые остались здесь вдвоём, Волков наливает себе кофе, а мне — несладкий чай. Оставив кружки на столе, он приближается ко мне — теперь разделяющее нас расстояние меньше шага, но я уже привыкла к отсутствию между нами дистанции.

— Никак не мог понять, что с тобой не так, — шепчет Лекс, наклоняясь ко мне, и я ощущаю его дыхание на щеке.

Замираю в предвкушении поцелуя. Если он всё же произойдёт — сможет легко перекрыть часть неприятных ощущений от сегодняшнего вечера. Тепло уже разлилось в груди, словно кружка с несладким горячим чаем перевернулась там, и теперь он стекает вниз, по рёбрам, к низу живота. Но поцелуя не происходит. Вместо того чтобы коснуться губами моих губ, Лекс осторожно стирает салфеткой густой консилер с моих щёк и носа.

— Не вздумай в угоду кому бы то ни было избавляться от того, что делает тебя — тобой, конфетка.

Прикрываю веки, позволяя ему вернуть веснушки на место, но пара слезинок всё же соскальзывают по щекам. Отстраняюсь с горькой усмешкой:

— Как у тебя всё просто: что хочу — делаю, чего не хочу — не делаю.