Несовершенство

— А что мешало изъять следы, а не весь автомобиль целиком? У меня складывается впечатление, что ваша главная цель не расследовать уголовное дело, а нарушить как можно больше прав моей подзащитной! — возмущается она. — Ладно, уговорили. У вас неделя. А после неё, если машина останется у вас — буду еженедельно жаловаться в суд и прокуратуру на волокиту.

Понимая, что спорить бесполезно, Прокопьев кивает. И когда мы всё-таки переходим к допросу, а время перевалило за обеденное, он не скрывает, что больше всего на свете хотел бы избавиться от нас обеих и спокойно выпить кофе.

Я тоже не отказалась бы поесть. Мысли о завтраке вызывают приятные воспоминания о том, как Алекс кормил меня сырниками. За это я ему даже выброшенные сладости простила. Сахарову подобное было чуждо. Он считал себя солнцем, вокруг которого вертелись планеты, а все должны были преклоняться перед его красотой и талантом. С ним я привыкла считать, что в каждой паре заботиться — исключительно женская прерогатива. Сейчас всё не так. Покровительство Алекса воспринимается так волнительно и маняще ещё и потому, что для меня такое поведение непривычно.

Пока Прокопьев проводит допрос, Волкова перебивает его, отводит все неудобные вопросы, а на удобные отвечает за меня. Мне даже делать ничего не приходится, и вскоре я начинаю немного скучать, погружаясь в размышления о Сахарове.

Когда обстоятельства произошедшего излагает Ангелина, структурированно и чётко, всё это дело с таинственным исчезновением Ника внезапно начинает казаться очень странным. Наша ссора, в которой я, разозлившись за его вмешательство в мою жизнь, угрожала ему. Внезапная продажа машины. То, что в последний раз Сахарова видели живым в субботу, когда он выходил из офиса Азиатско-Тихоокеанского Альянса, куда его обычно по выходным было не загнать. Причём он будто бы специально выбрал такой маршрут, при котором исчез, попав в слепую зону камер наблюдения. О ней в Альянсе знали немногие — охранная организация и руководящий состав компании. Ник тоже в своё время узнал — от меня. А после — он звонит родителям, говоря, что я буду виновата в его смерти. А потом его испачканный в крови телефон находят на обочине, неподалёку от моей машины. В том, что кровь в салоне будет кровью Сахарова, я уже почти не сомневаюсь. Понимаю, что, если бы я провела ту ночь в ночном клубе, где моё алиби подтвердили показания нескольких свидетелей и видеозаписи, а останься дома — доказать мою непричастность к случившемуся было бы очень непросто.

— Сейчас ещё с постановлениями о назначении экспертиз вас ознакомлю и отпущу, — устало вздыхает Прокопьев, ероша пятернёй остатки тёмных волос на лысеющей голове.

Ангелина бросает заинтересованный взгляд на протянутые документы:

— Отлично, я как раз желаю добавить свои вопросы.

В итоге избавиться от нас Прокопьеву удаётся лишь через полтора часа, когда электронный циферблат над его столом показывают шестнадцать тридцать.

— Вряд ли он вызовет тебя в ближайшую неделю, — заявляет Волкова, когда мы оказываемся в опустевшем коридоре.

Она столь же бодра и неутомима, как и утром. Я же ощущаю слабость и лёгкое головокружение, понимая, что нужно срочно что-нибудь съесть, чтобы не шокировать сотрудников отдела новым обмороком. Но поскольку банковские карты снова при мне, голодная смерть мне больше не грозит.

— Восхищена вашей работой, Ангелина Викторовна, — признаю́сь я. — Следователь не осмеливался вам перечить. Это впечатляет.

Уверенные в собственных силах люди привыкают воспринимать восхищение как должное, поэтому в ответ на похвалу Волкова лишь приподнимает уголок губ.

— Мне вообще обычно не перечат, — произносит она, но от новой мысли её губы всё же расплываются в улыбке: — Хотя, нет, пожалуй, есть один человек, являющийся исключением из этого правила. И он писал, чтобы ты зашла к нему в кабинет за телефоном, когда освободишься.

После этого мы прощаемся, а я отправляюсь на поиски кабинета с нужным номером. Бредя по коридору, продолжаю раздумывать о том, что именно смущает меня в исчезновении Сахарова, и собираюсь при встрече поделиться соображениями с Алексом, но заглянув в нужную дверь, его не нахожу.

— Привет, Лера! — здоровается Данил и приглашающе машет рукой. — Лекс уехал, но просил, чтобы ты его дождалась.

Внутри большой прямоугольной комнаты по обе стороны двери расположились четыре рабочих стола. За одним из них допрашивает светловолосую девушку Сергей, за другим — откинувшись в кресле, похрапывая, спит Макс. Заваленный документами и папками-скоросшивателями стол у окна пуст. Данил выходит мне навстречу из-за того стола, что напротив:

— Волков собирался уехать ненадолго, но что-то пошло не так. Когда дежуришь, сложно что-то планировать, — объясняет он отсутствие коллеги.

Сергей, отвлёкшись от допроса, с усмешкой добавляет:

— И не только, когда дежуришь.

А я вспоминаю о воплях Прокопьева и понимаю, что как минимум одну проблему Алекс всё-таки получил: дежурства на целых две недели. Но остальные следователи легко шутят на эту тему, и я подозреваю, что сам Волков отнёсся к наказанию столь же легкомысленно.

Сажусь за стул, напротив его пустующего стола и разглядываю завал разноцветных папок-скоросшивателей, пустую кружку с кофейными разводами, стакан с канцелярией и плавающие на «спящем» экране рабочего монитора разноцветные пузырьки.

Сергей тем временем продолжает:

— Тебе чай налить или кофе? Лекс сказал, тебе сладкое нельзя, но у нас несладкого не осталось, зато есть зефир и горький шоколад. Говорят, такой диабетикам можно.

— От чая не откажусь и от сладкого тоже, — улыбаюсь я, теряясь от такого внимания.

Вообще-то, я понятия не имею о том, что можно диабетикам, а что нет. И не уверена, что больна. Для того чтобы увериться, нужно идти к врачу и сдавать анализы. Возможно, когда-нибудь я это сделаю, но сейчас, когда проблем и без того навалилось выше Русского моста, предпочитаю отодвинуть мысли о диабете подальше.

Зато шоколадка есть здесь и сейчас.

Горькая, с морской солью, сочетающая в себе сразу два противоречивых вкуса. Осторожно разворачиваю шелестящую фольгу, чтобы не мешать работе остальных присутствующих и не тревожить сон Максима. Хотя судя по храпу его сейчас и фейерверк не разбудит.