Имя назовет Мальвина

Глава 18 Правила угроз

Gangsta’s Paradise — 2WEI

С утра узнаю, что Гевельс снова меня искал, но в который раз уехал куда-то с Барышниковым, предупредив, что вернется после обеда. Мне даже интересно становится, о чем таком важном Макс второй день пытается со мной поговорить, но ненадолго. В его отсутствие в отделе спокойней. Даже атмосфера всеобщей напряженности и отчуждения немного ослабла. Время течет медленней, словно кто-то поставил его на паузу, а необходимость нестись куда-то сломя голову исчезла. Работа никуда не делась — в ней следственный отдел никогда не испытывает недостатка, но выполнять ее прямо сейчас не хочется.

Мы с Осиповым расслабленно обсуждаем дела за утренним кофе. Бывший кабинет Серегина завален пирамидами ящиков с документами, на одной из которых я и устроилась:

— Ты так и не нашел связь Чернышевского с разбоями?

С тех пор, как Мирон Чернышевский оказался в изоляторе по подозрению в убийстве репортера местной газеты, задач у Данила прибавилось, но по крайней мере Макс теперь не поддевает его ежедневно необходимостью усерднее искать доказательства.

— Прямую — нет. — Осипов с задумчивым видом делает из кружки несколько глотков. — Но не так давно он пытался передать младшему Богачеву письмо из изолятора. Его, естественно, перехватили и прочли сотрудники службы. Мирон писал, что ситуация стала очень опасной и просил Арсения быть осторожней. А фраза «если кого-то из них выведут на чистую воду, они легко могут утащить за собой нас» наводит, знаешь ли, на определенные мысли.

Чернышевский настоятельно просит Богачева быть осторожней, а Семенов настоятельно просит об этом меня. И мотивы Чернышевского мне даже яснее Костиных. Семенов ведь готов меня отпустить, но почему-то не готов поцеловать. При этом умудряется прикасаться и смотреть настолько недвусмысленно, что я потом пол ночи не могу уснуть. Его поведение стало для меня понятным во всем, кроме одного: наших отношений. Их теоретически нет, но фактически — между нами снова искрит так, что можно жарить зефир на палочках.

— И кем, по-твоему, могут быть эти таинственные «они»? — Я флегматично размешиваю ложкой мёд, успевший осесть на дно. — Рэкетирами?

— Ну а вдруг? — Даня пожимает плечами. — Мне кажется, больше некому. Макс последние дни с утра до ночи в службе безопасности пропадает. Вернется — расскажет, что выяснил.

Настрой Гевельса был известен мне и без того — посадить всех и как можно быстрее. Его задело, что Осипов первым отправил в изолятор Чернышевского. Макс реагирует так, словно всё это — соревнование, из которого он обязательно должен выйти победителем. Как-будто ему за это приз обещали. Его приз — возвращение в управление. Мой должен быть таким же, но у меня внезапно оказалось в этом городе куда больше незакрытых гештальтов.

С отсутствующим видом бреду к себе, пытаясь представить, что предприму, если дело МИГ внезапно раскроется и необходимость здесь работать исчезнет. Уеду? Или снова найду причину остаться? Костя обещал на этот раз отпустить меня и не вмешиваться, а он всегда исполняет обещания. Неужели исполнит и вычеркнет меня из своей жизни вот так просто? Забудет? Мысли об этом заставляют мрачнеть.

Настолько глубоко погружаюсь в них, что, вернувшись в кабинет не сразу замечаю Захара у своего стола. Он тоже не сразу замечает меня — стоит, склонившись над оставленной на краю стопкой документов и, с шуршанием перебирая листы, что-то внимательно в них высматривает.Для того, чтобы сориентироваться в ситуации, мне хватает мгновения. В следующее — я оказываюсь рядом и, заламываю соседу по кабинету руки за спину.

— А-а-а-а-ай! — непривычно высоким голосом визжит он, падая грудью на стол — так мышцы тянет куда меньше. — Малина, ты совсем..

Дергаю его руку еще выше, и оскорбление обрывается новым криком боли, который я заглушаю:

— Это ты совсем сдурел, Скворцов! — Свободной ладонью я давлю Захару на шею и заставляю уткнуться носом в разворошенную стопку документов. — Какого рожна ты забыл на моем столе?

Теперь уже Захар пищит, как принтер, зажевавший листок бумаги. В этих звуках не разобрать никакой конкретики. Приходится ослабить давление на шею, но руку из захвата я все равно не выпускаю.

— Говори! — Грозно приказываю я. — Признавайся, что ты здесь искал?

— Ничего!

Времена, когда я могла испытывать только ярость и печаль бесследно прошли. Их сменили новые эмоции: незнакомые и яркие, но сейчас гнев вспыхивает в груди с такой готовностью, словно только и ждал момента снова мне понадобиться, клокочет в горле миллионом невысказанных обвинений. Еще вчера в то, что Захар может быть пособником убийц Кузина не верилось, а сейчас налицо доказательства реальности такого варианта. Что если Скворцов и правда передает информацию тем, кто в действительности стоит за разбоями?

— Не ври! Сейчас же говори правду, или пожалеешь!

Не нужно повышать голос, чтобы он звучал зловеще. Настоящие угрозы не выкрикивают — их шипят и рычат. Этим навыком я давно овладела в совершенстве. Скворцов явно воспринимает меня в серьез, у него розовеют щеки и нос морщится от боли:

— Я уже жалею! — скулит он. — Что сижу с тобой, Малина, в одном кабинете!

— Что ты искал на моем столе⁈ Отвечай!

Ярость застилает глаза. Это Захар передал убийце Кузина информацию о том, что я вышла на его след, а раз так — жалеть этого доносчика незачем. Я выпускаю руку Скворцова из захвата, но лишь для того, чтобы, резко дернуть и развернуть его. Повалив противника на стол, я локтем передавливаю ему шею и нависаю сверху:

— Кому ты рассказал о Кузине?

— Я никому.. ничего..

Взгляд у него настолько затравленный и искренне-удивленный, что гнев сам собой стихает. Как шторм, который только что бушевал, а теперь отступил, оставив после себя песчаный берег с выброшенными на него рыбами. Ослабляю хватку. Захар, судорожно и часто дышит, пытаясь восстановить доступ кислорода. Сознание невольно сравнивает его с такой рыбой — бестолково открывающей и закрывающей рот. Я выпрямляюсь и, скрестив руки на груди, наблюдаю за Скворцовым. Даю понять, что если он хочет начать оправдываться — самое время.

— Малина, я вообще не понимаю, о чем ты, — боясь пошевелиться бормочет Захар. — Я искал на твоем столе черновики. У меня бумага для принтера снова закончилась, а Крылов срочно требует объяснение по жалобе на волокиту.

— Допустим, — киваю я, но продолжаю скептически щуриться. — Но ты слышал о том, как Мищенко говорил о Григории Кузине, а потом его убили!

— Мищенко⁈