Страница 15 из 92
Спрашиваю, скорее для приличия, потому что и так вижу: Пашка аккуратно опускает в тяжелый металлический станок листы дела. Складывает он их определенным способом — ёлочкой, чтобы расположение листов разнилось на пару милиметров. Новички так не делают. Во-первых — муторно, а во-вторых, если перешивать придется — замучаешься. Но те, кто работает много лет, знают: уголовное дело — лицо следователя и не упустят лишний повод выделиться таким способом.
— Заходи, — разрешает хозяин кабинета, выверяя расстояние между листами.
— Помнишь, ты говорил, у тебя в телефонной компании кто-то знакомый есть? Мне детализация нужна. Срочно.
— Нужна — значит сделаем, — легко отзывается Тетерин и, закончив складывать дело, принимается готовить картонную обложку. — Ты документы отправила уже? Они электронный ответ в течение суток подготовить могут.
Меня этот вариант устраивает. Быстрее всё равно не получится, а так я совсем скоро узнаю имя того, кто слил мой обыск. Поблагодарив Пашу за помощь, я не спешу уходить. Устраиваюсь на стуле для посетителей и наблюдаю за тем, как следователь отмеряет линейкой нужные расстояния на картоне и расчерчивает ровные линии. Спрашиваю будто бы невзначай:
— А можешь дать допрос Тихомирова почитать?
Тетерин вздыхает. Демонстративная беспечность его не обманула — он прекрасно знает, насколько сильно мне хочется заглянуть в дело убийцы моей сестры. И настолько же сильно считает это желание неправильным:
— Алин, ну не мучила бы себя. — Прилаживая готовую обложку, он качает головой. — Тихомиров же всё признаёт и доказательств достаточно, даже в очной ставке с тобой отпала необходимость. Я направлю дело в прокуратуру, а суд признает его виновным и назначит наказание. Его посадят.
Теоретически, это должно меня устраивать, но не устраивает. Никак не могу избавиться от сомнений в правильности происходящего и от желания докопаться до истины. Разобраться в том, как, зачем и почему тихий и неприметный эксперт Валя Тихомиров решился на убийство Арины, Саши и меня. Семенов зародил во мне эти сомнения, и если существует вариант, в котором он прав, я должна найти эту правду. Выгрызть из убийцы. И жить с ней потом, какой бы она ни оказалась. Сложно объяснить это Тетерину, поэтому я просто прошу:
— Пожалуйста, Паш. — Голос садится, но я не сдаюсь и, видя что коллега готов уступить, наглею еще больше: — И подпиши мне разрешение на работу с Тихомировым.
— Ты же понимаешь, что я не могу? — тихо спрашивает он, а я замечаю, как дрогнули пальцы, заправляющие в станок готовую обложку.
Формально действительно не может. С тех пор, как я стала одной из потерпевших, не могу вмешиваться в расследование. Влезу — могу всё испортить — нарушить хрупкий баланс состязательности сторон защиты и обвинения.
— Понимаю. — На секунду снимаю маску и не прячу отчаяние, год назад застывшее во взгляде. — Но, если бы меня попросили о подобном, я сделала бы это не раздумывая.
Должности, звания, погоны — безусловно важные вещи. Они нарастают на правоохранителей, как кольца коры на древесном стволе, заставляя душу под ними черстветь с каждым годом напряженной работы. Иногда душа прячется так глубоко, что до нее становится никак не достучаться.
— Как знаешь, Малина, — нехотя отмахивается он. — Допрос я тебе по сети скину. А ты мне отправь копию запроса на детализацию и электронную почту для ответа. Допуск к Тихомирову я тебе сделаю, но ты в свою очередь сделай, пожалуйста, так, чтобы я потом об этом не пожалел, ладно?
Киваю, не в силах найти слова для искренней благодарности за то, что душа Тетерина оказалась совсем близко и достучаться до неё почти не составило труда. Пашка выполняет обещание и уже через несколько минут я читаю допрос Тихомирова, написанный сухим канцелярским языком.
Валентин действительно всё признаёт. Рассказывает, как втерся Ринке в доверие, как обманом заманил к себе, как вколол миорелаксант, и как потом убил неподалеку от своего дома. Он слово в слово повторяет ту же историю, которую рассказывал мне: что убивать больше не хотел, что Саша — случайная жертва, что я должна была стать последней. Тихомирова обвиняют в двух оконченных убийствах и одном покушении — хватит для того, чтобы надолго уехать в места лишения свободы. Но почему мне всё ещё этого недостаточно?
Домой уезжаю в начале восьмого, чувствуя себя абсолютно измотанной. Рабочий день начался рано, поэтому единственное, чего мне хочется — добраться до постели и вырубиться. Даже новая возможность в очередной раз подпереть своим Гелендвагеном машину Семенова почти не радует — сил совсем не осталось. Я как телефон, у которого от заряда осталась пара процентов. По лестнице плетусь, с трудом переставляя ноги. Шаг. Еще шаг. Хорошо, что живу не на пятом этаже, иначе всерьез рассматривала бы возможность уснуть прямо на лестнице.
Добравшись, наконец, до квартиры, нащупываю в сумке связку ключей и почти не обращаю внимания, когда открывается соседняя дверь:
— Ты хотела поговорить, Мальвина, — без приветствий заявляет Костя, шагнув на лестничную клетку.
Замираю с ключом, который уже воткнула в замочную скважину. Смотрю на Семенова пристально и оценивающе, пытаясь понять, как этот мужчина за такой короткий срок умудрился влезть ко мне в душу. Кажется, мне не помешало бы несколько лишних слоёв древесной коры — броня для защиты от его обаяния. Светлая футболка кажется белой, но я помню, что она бледно-голубая, как его глаза. Помню мягкость ткани наощупь. И ощущение от его поцелуев тоже помню, хотя правильней было бы забыть. Семенов кажется серьезным, но я-то знаю, как быстро может измениться его настроение и как легко серьезность сменяется улыбкой — такой заразительной, вызывающей желание улыбнуться в ответ.
Костя научил меня плакать, а не улыбаться — это к лучшему. Улыбаться ему мне незачем. Я ведь, оказывается, умудрилась переспать с мужчиной, о котором совсем ничего не знаю. С оборотнем в погонах. Черт, это клише ещё хуже. Да и о чём нам говорить, если для того, чтобы проявить в Семенове желание подойти ко мне понадобился обыск у Куприна?
— Перехотела, — успеваю буркнуть я, прежде чем быстро открыть входную дверь и исчезнуть за ней.
С грохотом дергаю щеколду и прижимаюсь к двери спиной, решив, что не стану открывать, если Семенов постучит — он умеет быть крайне настойчивым, когда хочет. В легкие пробрался запах осени — стылый и свежий, а несуществующие часы в голове отбивают ритм громче обычного. В эти мгновения напряженного ожидания почти не дышу.