Страница 159 из 207
Но, подумавши, он с жалостью вспомнил: была ведь эта женщина дочерью министра Коги и лишилась отца в возрасте девяти лет. Когда ей исполнилось тринадцать, умерла ее родительница, и никого у нее не осталось близких, кроме опекуна по имени Дзюро Гон-но ками Канэфуса. Была она прелестна и отличалась глубоким чувством красоты. До шестнадцати лет жила она скромно, а потом – уж как о ней прознал Ёсицунэ, но только стал он для нее единственной родной душою. Нежная глициния льнет к могучей сосне, разделите их, и что будет ей опорой? Так, разлученная с мужчиной, остается без опоры и женщина, верная Трем Добродетелям. «И кроме того, – рассудил Бэнкэй, – будет досадно, если в краю Осю он возьмет в жены какую-нибудь неотесанную восточную девицу. И видно по всему, что говорит он от всей души. Для чего же не взять ее с собой?» И он сказал:
– Воистину, когда речь идет о человеческих чувствах, нет различия между знатным и простолюдином. Они не меняются от века. Благоволите сходить и разведать, посмотрите своими глазами, как обстоят дела.
И Судья Ёсицунэ, искренне обрадованный, произнес:
– Ну что же, ты прав.
Они облачились в плащи, накинули на голову накидки и отправились на перекресток Первого проспекта и улицы Имадэгава к старому дворцу министра Коги.
Как во всяком обветшалом доме, там стыла роса на траве, проросшей сквозь крышу, и благоухал цвет сливы в живых изгородях. И вспомнился им господин Гэндзи из старинной книги, омочивший ноги в росе на пути в другой обветшалый дом. Оставив Ёсицунэ у средних ворот, Бэнкэй взошел к двери дома и крикнул:
– Кто-нибудь есть?
– Откуда вы? – спросили его.
– Из дворца Хорикава.
Дверь распахнулась. Супруга Ёсицунэ увидела Бэнкэя.
Все это время господин давал ей знать о себе лишь через посланцев своих, и теперь она в великом волнении выступила из-за шторы с единой лишь мыслью: «Где-то он сейчас?»
– Господин пребывает во дворце Хорикава, – сказал Бэнкэй. – Завтра он уезжает на север, и он наказал мне: «Передай. Обещался я взять тебя с собой, что бы ни было, но все дороги перекрыты, и я не хочу подвергать тебя трудностям, если ты и согласишься пойти. Я отправляюсь вперед один, и, если мне повезет остаться в живых, осенью я пришлю за тобой. До этого срока жди меня терпеливо». Так он велел передать.
На это она сказала:
– Если не берет с собой сейчас, зачем присылать за мной потом? Вот он уходит. Но никто, ни стар ни млад, не знает сроков своих, и, если случится со мной неизбежное, господин пожалеет тогда: зачем с собою не взял? А тогда уже будет поздно. Когда любил, взял с собой по волнам к берегам Сикоку и Кюсю. Выходит, теперь, не ведаю когда, переменился ко мне и сердце его пылает враждой. Ни слова, ни знака не имела я от него с тех пор, как отослал он меня в столицу из бухты Даймоцу или как она там зовется, но по душевной слабости все верила я, что вот он вернется и скажет слова утешения. И что же? Снова слышу я горькие слова, и сколь же это печально! Есть у меня на душе, что мне хотелось бы поведать ему, но не знаю, как угодно будет ему это принять. И все же скажу, ибо если случится со мной что-нибудь, то тяжкий грех останется на мне и в предбудущей жизни. С прошедшего лета я в смятении, мне тяжело – знающие люди говорят, будто я в положении. Время идет, я чувствую себя все хуже и хуже, так что вряд ли они ошибаются. Когда станет это известно в Рокухаре, меня схватят и отправят в Камакуру. Ёритомо не ведает жалости. Сидзука пела песни и танцевала танцы свои и тем избегла однажды кары, но мне так поступать не пристало. Уже и сейчас идут обо мне недобрые слухи, и я совсем пала духом. Ну что ж, коли супруг мой в своем решении тверд, тогда ничего поделать нельзя.
Так сказала она, и слезы неудержимо заструились из ее глаз. Прослезился и Бэнкэй.
Тут заглянул он в ее комнату, озаренную сияньем светильника, и увидел, что там на двери начертаны женской рукой такие стихи:
Если он разлюбил,
Тогда изменю и я
Свое сердце.
Разве можно любить человека,
Который мучит меня?
Прочел он это и с сожалением подумал: стихи говорят о том, что ей никогда не забыть о своем господине. И он поспешил к Судье Ёсицунэ и все ему рассказал.
– Если так… – молвил он и внезапно вышел к своей супруге. – Слишком уж ты вспыльчива, – сказал он ей. – А я вот пришел за тобой.
Ей показалось, что она во сне. Она хотела спросить о чем-то, но лишь без удержу плакала – такая горькая тяжесть лежала на сердце.
– Значит, ты меня не забыла? – сказал Ёсицунэ.
– Со дня разлуки забывала ли я вас хоть на миг единый? – ответила она. – Но вот думала я о вас, а отклика на думы мои не было…
– Ты вспоминала прежнего меня, а сейчас, когда видишь меня таким, не отвращает ли это чувства твои? Погляди, в каком я виде!
И Ёсицунэ распахнул верхнюю одежду и явил взору ее убогое дорожное платье цвета хурмы и высоко подхваченные хакама. И столь непривычен был его вид, что она испугалась даже: чужой, незнакомец!
– А во что же нарядите вы меня?
Бэнкэй сказал:
– Поскольку госпожа кита-но ката пойдет вместе с нами, мы придадим ей вид юного служки. Ликом она похожа на отрока, мы его подкрасим, набелим, и это будет пригожий отрок. И возраст госпожи подходит как нельзя лучше. Самое же главное – это чтобы госпожа вела себя сообразно и ни в чем не сбивалась. Ямабуси на севере много, и, когда протянут ей, сорвав, цветущую ветку со словами: «Это господину ученику», должно ей отвечать на мужской лад, оправить на себе одежду и вести себя, как ведут юные служки, а не застенчивая и смущенная дама.
– Ради безопасности господина я буду вести себя в пути как угодно, – отвечала она. – И раз так, теперь лишь одно движет сердцем моим – немедля отправиться в путь. Ах, скорее, скорее…