Страница 6 из 16
Нет, плита всё еще стояла на месте, но щель снизу, казалось, стала шире. Или мне это только почудилось. Я лег на землю и заглянул внутрь. Из проема пахнуло могильным холодом, и мне показалось, будто там, в этой кромешной мгле, шевельнулась какая-то глубина. Не помню, сколько времени я пролежал без движения. Затем, словно во сне, я начал раздвигать камни у основания и выгребать землю. Руки работали сами собой. Я чувствовал лишь одно: мне нужно внутрь. И вот – невероятно – проход стал достаточно широким.
Я протиснулся. Ночь первого откровения была душной. Должно быть, я забылся сном от усталости, потому что именно с отчетливым чувством пробуждения я услышал голоса. Я колеблюсь описывать их тембр и интонации; о самой их природе я и вовсе умолчу; но могу сказать, что в их словаре, произношении и манере речи было нечто жутко, пугающе непривычное.
В той призрачной беседе, казалось, звучали все оттенки новоанглийского говора – от грубых слогов пуританских колонистов до выверенной, точной риторики полувековой давности. Впрочем, осознание этого пришло ко мне лишь позже. В тот же миг мое внимание отвлек иной феномен – настолько мимолетный, что я не посмел бы поклясться в его реальности. Мне почудилось – едва-едва, – что в мгновение моего пробуждения внутри вдавленного в склон склепа поспешно погасили свет.
Не думаю, что я был поражен или охвачен паникой, но я точно знаю: той ночью я изменился – глубоко и навсегда. Вернувшись домой, я с необычайной решимостью поднялся на чердак к ветхому сундуку, где нашел ключ. Уже на следующий день этот ключ с легкостью отпер замок, который я так долго и тщетно пытался одолеть.
И вот в мягком свете угасающего дня я впервые вошел в усыпальницу на заброшенном склоне. Я был словно под действием чар, и сердце мое замирало от восторга, который трудно описать словами. Когда я затворил за собой дверь и стал спускаться по влажным ступеням при свете единственной свечи, мне казалось, будто я знаю дорогу. И хотя пламя трещало от удушливого смрада, я странным образом чувствовал себя как дома в этом затхлом, кладбищенском воздухе.
Оглядевшись, я увидел множество мраморных плит с гробами – или тем, что от них осталось. Некоторые были целы и запечатаны; другие почти исчезли, оставив среди странных куч белесой пыли лишь серебряные ручки и таблички. На одной из них я прочел имя сэра Джеффри Хайда, прибывшего из Суссекса в 1640 году и скончавшегося здесь несколько лет спустя.
В приметной нише стоял один довольно хорошо сохранившийся, пустой гроб, украшенный единственным именем, от которого меня одновременно и передернуло, и почему-то потянуло на улыбку. Необъяснимый порыв заставил меня взобраться на широкую плиту, погасить свечу и лечь в этот пустой ящик.
В сером рассветном свете я, пошатываясь, вышел из склепа и снова запер дверь на цепь. Я больше не был юношей – хотя всего двадцать одна зима успела охладить мою плоть. Рано поднявшиеся деревенские жители, заметившие мой путь домой, глядели на меня со странным подозрением: они дивились следам бурного разгула, которые видели в человеке, чья жизнь всегда считалась трезвой и уединенной. К родителям я вышел лишь после долгого и освежающего сна.
С той поры я наведывался в склеп каждую ночь, видя, слыша и совершая то, о чем мне не следует никогда вспоминать. Моя речь – всегда чуткая к влияниям среды – первой поддалась перемене, и вскоре окружающие стали замечать внезапную архаичность моего словаря. Позднее в моем поведении появилась странная дерзость и безоглядность; сам того не сознавая, я приобрел выправку светского человека, несмотря на всю мою пожизненную замкнутость.
Мой прежде молчаливый язык стал болтливым – я обрел легкую грацию Честерфилда и безбожный цинизм Рочестера. Я обнаруживал в себе своеобразную ученость, совершенно непохожую на те книжные, почти монашеские знания, над которыми корпел в юности. Теперь я покрывал форзацы книг быстрыми экспромтами и эпиграммами, напоминавшими о Гее, Прайоре и самых остроумных поэтах «века Просвещения».
Однажды утром за завтраком я едва не накликал беду, продекламировав – явно подвыпившим тоном – некий всплеск вакхического веселья XVIII века, кусочек георгианской игривости, который вряд ли можно найти в книгах:
Примерно в то же время зародился мой нынешний ужас перед пламенем и грозами. Прежде я был совершенно равнодушен к подобным вещам, но теперь они внушали мне невыразимый трепет; я прятался в самых глухих углах дома всякий раз, когда небо грозило электрическими всполохами. Любимым моим дневным убежищем стали руины подвала того самого особняка, что сгорел давным-давно; в своем воображении я вновь и вновь рисовал здание таким, каким оно было в годы своего расцвета. Однажды я поразил одного из местных жителей, уверенно приведя его к неглубокому подземному тайнику, о существовании которого я, казалось, знал доподлинно – хотя он был скрыт от глаз и забыт многими поколениями.
Наконец наступило то, чего я так долго боялся. Родители, встревоженные переменой в облике и манерах своего единственного сына, начали вести за мной доброжелательную, но пристальную слежку – и это грозило обернуться бедой. Я никому не рассказывал о своих походах к усыпальнице, с детства оберегая свою тайну с почти религиозным рвением; но теперь мне приходилось пробираться по лесным лабиринтам с особой осторожностью, чтобы запутать возможного преследователя. Ключ от склепа я носил на шнурке на шее, и о нем не знал никто, кроме меня. Я никогда не выносил из усыпальницы никаких предметов, которые встречал внутри её стен.