Страница 5 из 16
Склеп
Я – Джервас Дадли, и по некой причине я обязан поведать о событиях, которые не могу объяснить иначе, кроме как чем-то невероятным. С самых ранних лет я был странным ребенком – я не походил на других людей.
Я появился на свет в старинном родовом поместье Дадли, затерянном среди лесистых холмов и бескрайних пастбищ Новой Англии. Наш дом стоял в отдалении от дорог, в стороне от людских поселений; и хотя его окружали просторные поля, луга и рощи, больше всего меня с малых лет притягивал лес – тот древний, первозданный лес, который начинался сразу за оградами и уходил вверх по склонам к каменистым вершинам.
Мой отец был человеком сухим и строгим; он ценил порядок и ясность суждений, и, насколько я мог судить, считал любой порыв воображения чем-то вроде душевного недуга. Мать же, несмотря на всю свою мягкость, несла в себе печать болезненной тревоги; полагаю, именно от нее я унаследовал ту нездоровую чуткость к теням, тишине и намекам прошлого, которые рано начали одновременно отравлять и наполнять восторгом мою жизнь.
С детства я избегал шумных игр и сверстников. Я не выносил суеты и криков; мне казалось, что всё это слишком грубо, плоско и не заслуживает внимания. Зато я обожал одиночество, особенно в тех местах, где можно было часами сидеть неподвижно, прислушиваясь к шелесту ветра в кронах, к шуршанию невидимой жизни в траве и к той бесконечной, давящей и тревожной старине, что пропитывала всё вокруг.
Мне были ненавистны современные книги, попадавшие в дом, но я с жадностью поглощал всё, что находил в пыльной библиотеке: старые хроники, родословные, богословские трактаты, заплесневелые тома с латинскими названиями и блеклыми гравюрами, где время ощущалось совсем иначе, чем в нынешнем веке. Я любил слова, пахнущие древностью; любил имена, от которых веяло прахом. И чем больше я читал, тем яснее понимал: я не принадлежу настоящему.
Родители списывали мою замкнутость на болезненность. Врачи твердили о расшатанных нервах и переутомлении, настаивали на живых впечатлениях и общении. Меня пытались приучить к людям, к свету, к праздным разговорам, но всякий раз это заканчивалось одинаково: я уходил – в лес, к холмам, к тишине.
Там, в самой гуще чащи, было место, ставшее для меня средоточием всего. Оно находилось далеко от дома, за узкими тропами и ручьями, среди мхов и папоротников; там, на небольшой каменистой площадке под сенью деревьев, стоял старый, полуразрушенный склеп рода Хайд.
Я не сразу узнал историю этого строения. Впервые я наткнулся на него лет в семь или восемь, когда забрался в лес дальше, чем позволяли взрослые. Передо мной внезапно открылось странное зрелище: тяжелые блоки серого камня, сложенные в виде приземистого прямоугольного здания; поросшие мхом плиты; черная щель у входа; и над всем этим – вековая тень деревьев, превратившая этот уголок в забытый алтарь. На фронтоне еще можно было разобрать выветренные буквы: HYDE.
Меня поразило не столько само строение, сколько чувство, которое оно пробудило. Это было узнавание – не разумом, а чем-то более глубоким. Я стоял и смотрел, и мне казалось: я всегда знал, что это место существует. Что этот камень – часть меня самого.
Позже из семейных бумаг я выяснил, что Хайды когда-то были старинным соседним родом, владевшим землями за рекой. Их поместье сгорело еще до Революции, а последние представители фамилии либо вымерли, либо покинули эти края. Но их кладбищенский склеп уцелел в лесу – забытый, заросший и никому не нужный. С того самого дня я стал приходить туда снова и снова.
Я часами просиживал на камнях перед входом, слушая лес и созерцая древние плиты. Я водил пальцами по шершавым буквам имени, изучал каждую трещину и шов, пытаясь представить, кто и когда приносил сюда мертвецов, кто запирал дверь и уходил навсегда, оставляя внутри лишь тьму и тлен. Иногда мне чудилось, будто из этой тьмы на меня смотрят. Не глазами – нет; там было нечто иное: память, воздух, само дыхание камня. Я пытался прогнать это наваждение, но оно возвращалось. В конце концов, мне стало мало просто сидеть снаружи. Я захотел войти.
Но вход был заперт. Дверь – массивная каменная плита – плотно сидела в проеме, и хотя внизу оставалась узкая щель, протиснуться в нее было невозможно. Я пытался поддеть край ножом или палкой, пробовал расшатать камень, даже подкапывал землю у основания в надежде найти лазейку. Всё было тщетно. И всё же, чем чаще я терпел неудачу, тем сильнее росла уверенность: я должен попасть внутрь.
Я не могу объяснить, почему это желание стало для меня почти религией. Возможно, мое воображение не знало иных святынь. Возможно, одиночество требует тайны, чтобы не сойти с ума. А возможно – и это пугает сильнее всего – в самой глубине моего существа что-то уже было неразрывно связано с тем, что покоилось за каменной дверью.
Я начал видеть сны. Сначала смутные: бесконечные коридоры, тусклый свет свечей, тяжелые портьеры, старинные покои с резной мебелью. Затем появились лица – бледные, бесстрастные, преисполненные холодной гордости. Я слышал голоса, которые говорили со мной так, будто знали меня вечность. И всегда, неизменно, где-то рядом присутствовал лес… и склеп. Порой я просыпался, ощущая на губах вкус сырости и земли, словно наяву лежал на камнях. Порой мне чудилось, что я слышу из чащи тихие шаги – будто кто-то шел в том же направлении, что и я. Я стал бояться дневного света и с нетерпением ждать ночи.
И тогда произошло событие, навсегда отрезавшее меня от нормальной жизни. Однажды вечером – я помню тусклое осеннее небо и запах прелой листвы – я ушел в лес, влекомый привычным зовом. Придя к склепу, я сел у входа и погрузился в раздумья. И вдруг ощутил, что я больше не один.
Я поднял взгляд и заметил у самой кромки поляны, там, где между стволами сгущались сумерки, какое-то движение. Оно было едва уловимым – не более чем легкое смещение теней, но я всем телом чувствовал чье-то присутствие. Я встал и шагнул к деревьям. Тень растаяла.
Я вернулся к склепу и в этот миг заметил на земле у входа нечто новое: следы. Это не были отпечатки сапог. Следы были странными и нечеткими, будто их оставили мягкие подошвы или же земля была задета чем-то ползущим. Я наклонился, чтобы рассмотреть их получше, и внезапно ощутил, как волосы на голове зашевелились. Потому что следы вели под камень.