Страница 94 из 158
— Она говорила, что я слишком громкая, — выдавливает Эмми сквозь слезы. Плечи сотрясаются так сильно, что кажется невыносимым для такой крохи. Глубина ее боли и количество ран пугает до смерти – я боюсь, что никогда не смогу это исправить.
Слишком громкая.
Так вот почему она молчит
?
Потому что внушили, что она слишком громкая
?
Потому что постоянно приказывали замолчать
?
Это открытие уничтожает те жалкие остатки сердца, которые еще держались.
Я резко втягиваю воздух, но, как бы ни старался, сдержать собственные слезы больше не могу.
Убаюкивая ее, я мягко глажу по волосам, позволяя выплакаться в моих объятиях. И всей душой ненавижу себя за то, что не смог защитить Эмми от этого чудовища.
— Ты самая милая, самая заботливая и добрая девочка из всех, кого я знаю, — всем своим существом я молюсь, чтобы Эмми услышала, чтобы мои слова вытеснили ту мерзость, которую вдалбливала ей мать. — Ты не плохая. Совсем наоборот, Эмми. У тебя чистое сердце. Ты никогда не бываешь слишком громкой. Более того, кажется, ты даже слишком тихая, малышка. Знаешь, я каждый божий день надеюсь, что ты заговоришь. Каждый день, Эмми. Это мое самое заветное желание – чтобы твой голос наполнил дом.
— Правда?
— Клянусь, Эмми. Все, чего я хочу – это слышать твой голос.
Она шмыгает, и рыдания стихают ровно настолько, чтобы Эмми смогла признаться.
— Я бы хотела, чтобы Лайла стала моей мамой. Лайла добрая.
Удар ножом в грудь и то ранил бы меньше.
— А что еще делала твоя мама, Эмми?
Малышка зарывается лицом еще глубже мне в грудь.
— Запирала в шкафу с моим динозавром, — из ее груди вырывается судорожный всхлип, и я прижимаю дочь к себе еще крепче. — Я не люблю темноту. А мама говорила заткнуться.
В голове вспышками проносятся образы из собственного детства: мать заталкивает меня в сундук у изножья кровати и оставляет там на долгие часы. Она проделала в крышке маленькие дырочки, чтобы я мог дышать, пока сама накачивалась наркотиками в соседней комнате. Я до мельчайших деталей понимаю, какой первобытный ужас испытывала Эмми... И теперь осознаю, почему в первые дни ее глаза полнились диким страхом, стоило потянуться к выключателю. От этого осознания грудь сжимает физической болью.
— Это очень плохой поступок для мамы, Эмми. Она была очень плохой, — я успокаивающе поглаживаю ее по спинке и шепчу: — Я больше никому и никогда не позволю тебя обидеть, обещаю, — я целую ее в макушку. — Я люблю тебя, моя сладкая девочка.

По лбу стекают капли пота. Крошечный фонарик, который прячу в кармане на случай, если она снова меня сюда засунет, давно сел. И теперь я совсем один. Почему все меня бросают
?
На этот раз она не открывает.
Слишком долго не открывает.
Я уже давно не слышал, как мама плачет.
В квартире настолько тихо, так невыносимо тихо, что становится страшно: а вдруг она про меня забыла
?
Я пытался считать овец
–
мальчик на площадке говорил, что он так делает, когда не может уснуть. Но здесь так жарко и душно, что тяжело дышать.
В животе урчит настолько громко, что в сундуке звучит как рык динозавра. Мама постоянно забывает покормить меня ужином.
Зато тот дядя, которого она называет другом, приносит кучу коробок с хлопьями. Я обожаю хлопья. У нас они всегда есть в шкафчике, и это единственная вкусная еда, которую я могу приготовить сам. В прошлый раз, когда попытался поджарить тост, мама ударила меня по лицу так сильно, что на коже появились маленькие пятнышки.
С хлопьями я никогда не остаюсь голодным. Хлопья меня никогда не подводят.
На глаза наворачиваются слезы.
Вот только хлопья не могут вытащить меня отсюда.
Хочется начать колотить ногами и кричать, но в последний раз, когда так сделал, мама достала ремень. От одной мысли об этом желудок скручивается в узел.
После маминого ремня я потом много-много дней не мог сидеть на попе.
Я ненавижу ремень.
Защелка на сундуке щелкает.
Я невольно втягиваю воздух. В этот раз даже не слышал стука маминых каблуков.
Губы сами собой растягиваются в улыбке, когда свежий воздух щекочет кожу, и я снова могу дышать...
Улыбка меркнет.
Сундук открывает не мама. Это мужчина.
Кто-то из новых маминых друзей
?
Мне не нравится его улыбка. Она жуткая, а глаза эчерные-черные. У мамы тоже глаза становятся черными, когда она меня бьет.
Я даже не замечаю, как начинаю мотать головой.
Это плохой дядя. Очень, очень, очень плохой дядя.
Он протягивает руки и хватает меня.
— Иди сюда, мальчик,
— напевно тянет он
.
Забыв про страх перед ремнем, я начинаю кричать.
— Нет
!
—
он рывком вытаскивает меня из сундука. Я брыкаюсь, извиваюсь и дико озираюсь по сторонам.
— Мама
! Мамочка! Нет, пожалуйста, нет!
Это плохой дядя. Я не хочу, чтобы он был рядом.
В комнату вбегает мама. Каштановые волосы растрепаны, а в глазах стоит безумный блеск, который появляется, когда она исчезает на несколько дней и я остаюсь один смотреть телевизор.
Она начинает ворковать.
— Все хорошо
, малыш, это мамин друг. Ты должен быть хорошим мальчиком для маминого друга и делать все, что он скажет. Будет весело, обещаю.
Сердце колотится настолько бешено, что перед глазами пляшут черные точки. Мужчина уносит меня в гостиную и бросает на диван; зрение начинает мутнеть.
— Нет
, нет, нет!
— Будь хорошим мальчиком для своей мамочки, — выплевывает он.

— Киран?
Голос Лайлы заставляет резко поднять голову. Воспоминание рассыпается в прах.
Я стою в коридоре. Как долго я здесь нахожусь?
— Ты в порядке? — робко спрашивает она, медленно приближаясь. Двигается осторожно, словно я загнанный в угол зверь.
Я торопливо киваю, но тут же мотаю головой.
Тело ощущается каким-то чужим, неправильным. Я чувствую, будто парю в невесомости, потеряв связь с реальностью. Признание Эмми вытащило на свет собственные кошмары. Руки мелко дрожат, мысли путаются в густом тумане, и я настолько не в себе, что готов поклясться – нахожусь даже вне собственного тела.
— Киран, мне уйти?
Я слышу вопрос Лайлы. Находись сейчас в трезвом уме, я бы заметил мелкие сигналы, выдающие ее нервозность и растерянность. Но сейчас почему-то просто не могу на них отреагировать.