Призрачный шанс (П)

Глава 8

Глава 4

Лайла

Лайла:

Дело дрянь, раз уж Мама Медведица Карсон пытается отобрать у меня телефон

Белла:

По-прежнему глухо

?

Лайла:

Даже письма с отказом нет

Лайла:

Меня еще никогда в жизни так откровенно не динамили

Судорожно вцепившись в обернутое вокруг тела полотенце, я неотрывно смотрю на аптечку, где бесконечными рядами выстроились оранжевые баночки с белыми крышками; в холодном свете люминесцентных ламп отчетливо видна каждая капля воды, лениво скользящая по коже.

Двенадцать лет.

Сотни визитов к врачам.

Тысячи уколов.

Бесконечные госпитализации.

Нескончаемые анализы.

Бесчисленные врачи, в замешательстве качающие головами, и несусветное их количество, твердящее, будто я все выдумала, или списывающее симптомы на обычную тревожность и ПМС.

Каждое проявление болезни тщательно фиксировалось, отслеживалось и заносилось в карту. Вся жизнь проходила под микроскопом: наука впервые оказалась бессильна.

А если ответы и находились, они лишь водили по замкнутому кругу.

Пока наконец я не услышала диагноз, принесший с собой одновременно и облегчение, и первобытный ужас.

Волчанка

2

.

Неизлечимая.

Поставленный диагноз заставил устыдиться врачей, годами уверявших, будто я все придумала.

Каждый миг, когда тело меня подводило, каждый раз, когда приходилось пропускать важнейшие события – дни рождения друзей, собственные праздники, выпускной, танцы, свидания... Весь тот медицинский кошмар, через который прошла за последние двенадцать лет, в итоге свелся к одной единственной белой таблетке.

Белла не зря надеялась на Берлин и экспериментальную программу, куда меня приняли. Программа стала убежищем, спасением, путеводным маяком после стольких долгих и мрачных лет. Ведь впервые за все время экспериментальное лекарство действительно

помогает

.

И речь идет не о тех препаратах, которые подавляют организм ради призрачного эффекта. Не о тех, что превращают тебя в полуживой овощ, напрочь лишают аппетита и влекут за собой огромный список побочных действий.

Я будто обрела новое тело – шанс на полноценную жизнь.

Еще одну попытку.

Все воспринимается иначе. Я почти физически ощущаю, как лекарство растекается по венам. Внутренние шрамы никуда не делись – сомневаюсь, что после стольких бед они вообще когда-нибудь исчезнут, – но внешне я выгляжу совершенно здоровой.

Впрочем, как и всегда. Никто никогда не догадывался, что я тяжело больна, пока очередное обострение не оказывалось настолько жестоким, что вес улетал вниз, точно брошенный якорь, а темные круги под глазами не становились похожи на настоящие фингалы.

Я наконец вырвалась на свободу из оков волчанки, из тех тисков, в которые болезнь зажала сердце, пытаясь досуха выжать... но теперь, вкусив свободы, я цепенею от ужаса.

Потому, что ни за что не хочу возвращаться назад.

Тревога, раздирающая тело при малейшем изменении, настолько сильна, что я, кажется, никогда не смогу подобрать правильных слов, чтобы ее описать. Стоит проснуться чуть более разбитой, чем обычно, как пульс мгновенно взлетает, а мысли пускаются вскачь. Если в теле то тут, то там начинает ломить, я сразу же звоню врачу и записываюсь на экстренный прием, ведь ремиссия наверняка закончилась и волчанка снова заявляет о себе.

Все молятся о твоем выздоровлении, но стоит поправиться, как рядом не оказывается ни души, способной удержать тебя на краю ментальной бездны, куда загоняет ужас.

Никто ведь не предупреждает: едва прочувствовав, что значит высыпаться и, осмелюсь сказать, быть здоровой, ты из-за

любого

пустякового недомогания примешься судорожно гуглить, не началось ли обострение и не развивается ли какая-нибудь онкология.

Ведь за симптомами обязательно должно что-то крыться... верно? Ты просто обязана болеть, ведь подлинного здоровья не знала с самого рождения, и хорошее самочувствие кажется... странным, хоть и дарит чистейшую эйфорию.

Вот он, мой секрет.

Жуткая, тщательно оберегаемая тайна.

Я до смерти боюсь выздоровления, ведь оно означает, что в любой момент могу заболеть снова.

Каждый вечер ровно в полседьмого, где бы ни находилась, я с точностью до минуты принимаю лекарство. Задерживаю таблетку на языке – ведь если жизнь в непрерывной болезни чему-то и учит, то лишь умению глотать пилюли как заправский профи, – и беззвучно молюсь, чтобы они и дальше помогали.

Кладу таблетку на язык и в точности повторяю привычный ритуал.

Глоток.

Молитва.

Я ведь даже не верующая, но ничто так не заставляет внезапно обратить взор к небесам и умолять кого-то или что-то об исцелении, как балансирование на грани смерти.

Стерев с зеркала капли конденсата, я пристально вглядываюсь в собственное отражение: поворачиваю голову то так, то этак и, не обращая внимания на россыпь веснушек и мокрые волосы, упорно ищу первые признаки возвращения болезни.

Мой ежевечерний список.

Никаких мешков под глазами.

Никакой мертвенной бледности, если не считать привычного бледного цвета лица.

Никаких гормональных высыпаний.

Никакого выпадения волос.

Никакой ломкости ногтей.

Никаких отеков.

Никаких проблем с кровообращением.

По мере того как мысленно пробегаюсь по пунктам, давящее чувство в груди постепенно отпускает.

В самый первый день, когда лекарство наконец подействовало – когда после трех месяцев экспериментального лечения увеличили дозировку, – я приняла все за чистую случайность. Казалось, будто, открыв глаза и потягиваясь во все стороны без привычной боли и скованности, я все еще вижу сон. Даже резко села в постели, разглядывая собственное тело, точно в каком-нибудь фильме вроде «Чумовой пятницы», где героини меняются телами, но нет: я осталась собой.

Именно тогда начала судорожно цепляться за обретенное здоровье. Засыпая по ночам, принималась истово умолять судьбу, чтобы утро не принесло перемен и завтрашний день оказался точно таким же. Родители ведь не просто поставили собственную жизнь на паузу, проводя часы у моей постели и воюя с врачами, уверявшими, будто я все выдумываю, – они отдали до последнего цента все пенсионные накопления, движимые хрупкой надеждой и отчаянием, лишь бы отправить меня на экспериментальное лечение в Берлин.