Страница 96 из 133
ЭПИЛОГ
ГАБРИЭЛЬ | САЛЬТВОТЕР-СПРИНГС
С широко распахнутыми окнами наш дом наполнен ароматом лаванды, растущей по всему участку. Меня до сих пор удивляет, что мы переехали в дом, где выросла моя мама, — тот самый, который годами пустовал в центре города, а теперь в нём на кухонной столешнице сохнут детские бутылочки, на подлокотниках и спинке дивана разбросаны одеяла, а во дворе наполовину построена новая качель.
Мама оставила его отцу, когда умерла, а потом он перешёл ко мне, когда умер и он. Поскольку я жил в «Доме Шреддеров», у меня никогда не было нужды в этом месте, но теперь я рад, что сохранил его.
Через широкий проём кухни я вижу Залею на диване, нашего сына, прижатого к её груди, а её мать качает на руках нашу дочь. Они увлечённо беседуют о режиме сна, кормлениях и вспоминают, какими были Залея и Зейл, когда были младенцами. И несмотря на растрёпанные волосы и одежду с пятнами от молока, она сияет, и я не думаю, что она когда-либо выглядела красивее, чем сейчас.
Она поднимает глаза и ловит мой взгляд, бросая мне небольшую улыбку, прежде чем снова сосредоточиться на том, что говорит её мама, пока наш щенок — Спринклс-младший — грызёт кончик её тапочки.
Боже. Я бы сжёг весь мир, лишь бы только не потерять эту женщину снова.
Наконец я набираюсь смелости, поворачиваюсь и смотрю на её отца, который уже почти десять минут пристально смотрит на меня, скрестив руки и сжав челюсти. Если бы взгляды могли убивать, я бы сейчас истекал кровью на паркете.
Я прочищаю горло. — Эй, не мог бы ты помочь мне с чем-то в детской?
Он слегка прищуривает глаза. — Конечно, — говорит он, следуя за мной.
Наверху я закрываю за нами дверь детской и поворачиваюсь к нему лицом, пока он стоит посреди бледно-зелёной комнаты, с двумя кроватками по обе стороны от него и креслом-качалкой у окна. Он не садится, и я понимаю, что либо я вот-вот стану врагом номер один, либо мы уладим всё.
— Если ты ещё раз причинишь ей боль, — говорит он спокойно, — я перееду тебя своей машиной.
Я ошеломлён, но как отец я могу понять, откуда у него такие мысли. — Понял, — говорю я, кивая. — Но я не собираюсь причинять ей боль. Никогда. Я однажды поступил как идиот, и это больше не повторится.
— Если ты уйдёшь, — продолжает он. — Если ты исчезнешь из жизни моей дочери и этих малышей, я не просто перееду тебя. Я дам задний ход и сделаю это дважды.
Я чуть не улыбаюсь. — Понял, сэр.
Он пристально смотрит на меня, и я знаю, что он пытается понять, говорю ли я то, что он хочет услышать, или действительно так думаю.
— У меня не было хорошего примера в детстве, — говорю я, не успев обдумать свои слова. — Мой отец не был… рядом. Не в том смысле, в котором это имело значение. — Его выражение лица слегка меняется, и он выглядит так, будто ему стало не по себе за то, что он угрожал мне. — Я не хочу всё испортить, — признаюсь я. — Так что если у тебя есть совет, я его приму. Ты правильно воспитал своих детей. Они оба добрые, особенно Залея. Она не отказывается от людей.
Он медленно выдыхает, не отрывая от меня взгляда. — Будь рядом, — говорит он. — Каждый день. Даже когда это тяжело. Особенно когда это тяжело.
Я киваю. — Я смогу.
Он делает шаг вперёд и крепко берёт меня за плечо. — Тогда у нас не будет проблем.
Когда мы спускаемся вниз, Залея и её мама с подозрением разглядывают нас.
— О чём вы двое разговаривали?
— Об электроинструментах, — отвечает её отец.
— О безопасности на дорогах, — добавляю я, и она прищуривает глаза.
Её мать смеётся, продолжая укачивать Марину.
Позже в тот же день её родители наконец уезжают домой, и в доме становится тише. Я нахожу Залею на обходной веранде с радионяней, пока близнецы дремлют в своей комнате. Она босиком, смотрит на сад, закрыв глаза от тёплого прибрежного бриза.
Моя жена
, думаю я, глядя на неё.
Я до сих пор не привык к этому слову. Мы планировали устроить красивую свадьбу, как только вернёмся в Сальтвотер-Спрингс, но когда мы приехали на Гавайи, решили, что больше не будем ждать идеального момента.
Зейл стоял рядом с ней в качестве шафера, как и обещал, а я попросил старого друга с Гавайев, с которым познакомился во время туров, выступить свидетелем на свадьбе.
Не было ни грандиозной церемонии, ни алтаря, ни нарядной одежды.
Были только мы, и это было идеально.
Я подхожу сзади, обнимаю её за талию и целую в висок.
— Хочешь отвести их к Габриэлле, когда они проснутся? — спрашиваю я.
— Да.
Мы стали делать это почти каждый день, или, по крайней мере, через день, потому что кладбище находится всего в нескольких минутах ходьбы отсюда.
Достаточно близко, чтобы это стало частью нашей повседневной жизни.
В течение многих лет единственными посетителями Габриэллы были родители Залеи и её брат. Они приходили, когда Залея не могла. Когда это было слишком невыносимо. И даже хотя её больше нет, она всё равно заслуживает того, чтобы чувствовать себя частью этой семьи — потому что она ею и является.
Поэтому мы ходим туда, когда только можем. И не из чувства долга или вины, а потому что любовь не прекращается только потому, что кого-то больше нет рядом с тобой физически. Я никогда не встречал Габриэллу. Я никогда не узнаю, как звучал её смех, или предпочла бы она сказки колыбельным.
Но я знаю, что она была важна, и остаётся важной.
Я чувствую её повсюду вокруг нас: в том, как Залея иногда смотрит на Марину на секунду дольше, чем нужно, и под радостью просвечивает печаль; и в том, как она задерживается на секунду дольше у кроватки Каспиана по ночам, словно боится, что потеряет и его тоже.
Было время, когда я бы сбежал от чего-то столь тяжёлого. От ужасающей глубины любви к кому-то настолько сильной, когда я сам не понимал, что такое настоящая любовь.
Но стоя в доме, который оставила мне мать, с женой в объятиях и нашими детьми, спящими наверху, — я не чувствую себя в ловушке.
Они — как мой якорь.
Залея прижимается ко мне, переплетая свои пальцы с моими.
— Спасибо, — шепчет она.
— За что?
— За то, что последовал за мной в Италию.
Я снова целую её волосы. — Я уже говорил тебе, — тихо говорю я. — Куда бы ты ни пошла, я пойду за тобой.
Я последовал бы за ней куда угодно, и наконец-то я знаю, что нахожусь именно там, где должен быть.
Конец.