Перед прыжком

ГЛАВА

37

ЗАЛЕЯ | ФЛОРЕНЦИЯ

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА СПУСТЯ

С тех пор как Габриэль перевёл меня в VIP-палату больницы и попросил предоставить англоговорящий медицинский персонал, я чувствую себя гораздо комфортнее и могу полноценно отдыхать. У него тоже есть раскладная кровать рядом с моей, так что теперь ему не приходится ночами скручиваться на жёстком стуле или спать на каменной скамейке. Он нормально спит и нормально ест, и это позволяет мне расслабиться так, как раньше не получалось.

Зейл заходит почти каждый день, но примерно через месяц после моего поступления я практически вытолкнула его за дверь и сказала, чтобы он пошёл знакомиться с Италией. Он остановился в нашей квартире, спит в нашей кровати и присылает мне голосовые сообщения о своих приключениях и о том, что звучит как постоянно растущий список итальянских женщин.

Однако сегодня я проснулась от утреннего сна под раздражающий звук дудочек для вечеринок. Я вскочила, и судорога мгновенно схватила меня за бок, я зашипела, прижав ладонь к больному месту.

— Что за...

Я моргаю, прогоняя сон из глаз, и вижу, что Зейл стоит у изножья моей кровати, держа в руках белую коробку с тортом. Две праздничных дудочки безжизненно свисают у него изо рта, а его широко раскрытые от ужаса глаза идеально соответствуют моему гневному взгляду.

Через секунду вбегает Габриэль, жонглируя воздушными шарами и потрясающим букетом цветов. Он замирает, увидев эту сцену.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не дунул в эти штуки и не разбудил её.

Зейл вытаскивает их изо рта. — Я едва дыхнул на них! Они просто… развязались, и раздался этот ужасный звук.

Габриэль стонет. — Я знал, что нужно было просто отдать тебе шары.

Он бросает на моего брата раздражённый взгляд, прежде чем подойти ко мне, и его выражение лица смягчается.

— С днём рождения, Рыжая.

Я поправляю подушки, чтобы сесть попрямее — теперь мой живот невозможно не заметить, — и принимаю букет пышных роз, который он мне протягивает.

— Они прекрасны, — шепчу я, поднося их к лицу и глубоко вдыхая аромат. После нескольких месяцев, проведённых в этих стенах, даже самый слабый намёк на природу кажется ошеломляющим. — Спасибо.

— Не забудь про торт, — говорит Зейл, передавая коробку Габриэлю.

Габриэль подкатывает мой столик поближе и ставит коробку передо мной, открывая её, чтобы показать мохово-зелёный торт в винтажном стиле с рукописным посланием на верху.

«Правила договора».

Я хмурюсь.

— Что это зна...

Слова замирают у меня на губах, когда я смотрю на Габриэля, опустившегося на колени рядом с моей больничной койкой, — в руке у него маленькая кожаная коробочка, открытая, чтобы показать самый потрясающий бриллиант огранки «маркиза», который я когда-либо видела

— Восемнадцать лет назад, — начинает он, и голос его уже дрожит, — мы с тобой заключили договор, что если к твоему тридцатилетию ни один из нас не будет женат, мы поженимся друг с другом.

Зрение у меня начинает затуманиваться, но я быстро вытираю глаза, потому что не хочу пропустить это.

— Наш путь сюда не был совсем гладким, — продолжает он, и из его груди вырывается дрожащий смех. — Если что, то это была настоящая американская горка. Но что бы ни случилось, и как бы далеко мы ни отдалились друг от друга, мы всегда находили путь обратно.

Он прав. У него было столько возможностей уйти. Во время его туров, когда расстояние разрывало нас на части, когда он думал, что я снова сошлась с Полом Макинтошем после того, как он вернулся в Сальтвотер-Спрингс, и когда я наконец рассказала ему о Габриэлле, и всё между нами разлетелось вдребезги.

Снова и снова он выбирал меня, так же как я всегда выбирала его. Это всегда казалось неизбежным, как будто вселенная толкала нас друг от друга только для того, чтобы мы доказали, что вернёмся ещё сильнее.

— Я так рад, что смогу принести этих прекрасных малышей в мир вместе с тобой, — говорит он, бросая взгляд на мой живот, прежде чем снова посмотреть на меня. — И я не могу дождаться, когда мы уйдём из этой проклятой больницы… — я смеюсь сквозь слёзы, — …и наконец-то будем жить в маленьком домике с нашей маленькой семьёй. — Моя губа дрожит, когда я вижу, что его глаза тоже наполняются слезами. — Итак, — он с трудом сглатывает, — Залея Эванс, будешь ли ты соблюдать правила нашего соглашения и окажешь ли мне честь стать моей женой?

Слёзы начинают течь по моему лицу, и я киваю.

— Да, — выдыхаю я. — Да. Конечно, я буду твоей женой. — Его улыбка ослепительна, когда он надевает кольцо на мой палец. — Идеально сидит, — шепчу я, глядя на огромный сверкающий камень.

Габриэль наклоняется вперёд, обнимая меня за талию, как только может, и нежно целует.

— Ладно, ладно, — прерывает нас Зейл. — Мне пришлось остановить запись. Никому не нужны кадры ваших отвратительных поцелуев в больнице.

Я взрываюсь смехом, когда он подходит и протягивает Габриэлю свой телефон.

— Я ещё и сфотографировал, — бормочет он. — Не за что. — Затем он смотрит на меня, и его выражение лица смягчается. — И поздравляю, сестрёнка. Я рассчитываю быть твоим шафером.

Эта мысль заставляет меня снова рассмеяться, и я киваю. — Договорились.

Удовлетворённый, он ещё раз поздравляет меня с днём рождения, прежде чем объявить, что у него горячее свидание с итальянкой, и я смотрю, как он уходит.

— Готова к торту? — спрашивает Габриэль, поднимая коробку и неся её к маленькому столику возле своей раскладной кровати.

— Не нужно спрашивать дважды, — говорю я, снова любуясь своим кольцом. — Да, пожалуйста.

Габриэль нарезает два кусочка и приносит их. Я сдвигаюсь, чтобы он мог сесть рядом со мной, и он обнимает меня за плечи, чтобы я могла прислониться к нему, а не к подушке.

Я откусываю кусочек и сразу же стону.

— Вкусно? — смеётся он.

— Не знаю, это из-за гормонов беременности или что, но это, наверное, лучший торт «Красный бархат», который я пробовала за всю свою жизнь.

Он тихо смеётся и целует меня в плечо. — Рад, что тебе и малышам понравилось.

В комнате воцаряется тишина, пока мы едим, но через несколько минут он снова заговаривает.

— Я встретил доктора Риччи внизу, — говорит он, и я жую медленнее, слушая его. — Она сказала, что обычно беременность двойней не доходит до сорока недель, — тихо говорит он. — Так что есть большая вероятность, что роды могут начаться в любой день.

И вот так, торт во рту становится на вкус как пепел, и я опускаю вилку.