Перед прыжком

— Если я отвечу на твой вопрос, то хочу, чтобы ты ответила на мой. — Он откидывается на спинку стула, ожидая моего ответа.

Я задумываюсь. Если я соглашусь, есть большая вероятность, что он задаст мне тот же вопрос, что и вчера. Тот самый, который испортил наше свидание. Но если он готов ответить на мой вопрос, разве он не заслуживает, чтобы на его вопрос тоже ответили?

— Хорошо. — Я ставлю бокал на стол, беру ещё один кусочек еды, а затем откидываюсь на спинку стула и смотрю на него в ожидании.

Он вздыхает, сжимая и разжимая кулак на столе.

— Я… — он делает паузу, и я вижу, что он тщательно подбирает слова. — Я изучал всё, что можно узнать о СПКЯ.

— Что? — тихо спрашиваю я, думая, что, наверное, ослышалась.

Он прочищает горло и смотрит на океан, нахмурившись.

— Мне не нравится видеть, как ты так переживаешь из-за чего-то, — говорит он. — Мне становится физически плохо от того, что ты чувствуешь себя такой безнадёжной и что я ничего не могу сделать, чтобы тебе стало лучше.

— Габриэль…

— Итак, — продолжает он, встречая мой взгляд. — Я начал искать информацию, и все исследования, которые я прочитал, говорят о том, что у человека с СПКЯ всё ещё есть шанс однажды забеременеть. Я подумал, что ты, вероятно, не сочтёшь мои слова большим утешением, поэтому попросил Рида найти лучшую клинику репродуктивной медицины, чтобы они сами тебе это сказали.

Я с трудом сглатываю комок в горле, услышав его признание, но есть кое-что, что я хочу уточнить.

— Но ты же не хочешь детей.

Это не вопрос. Габриэль давным-давно дал понять, что не хочет детей.

— Верно, — медленно отвечает он.

— Значит, ты хочешь, чтобы я знала, что, возможно, однажды у меня будет ребёнок… — Я делаю паузу, не отрывая взгляда от его глаз. — От кого-то другого?

Его глаза темнеют, ноздри раздуваются, кулаки сжимаются, а губы складываются в недовольную линию.

— Ни в коем случае, — рычит он.

Я с недоумением хмурюсь. — Ну тогда… чего ты ждёшь? Ты ненавидишь детей, так что ты из уравнения выбываешь, но то, что я заведу ребёнка с кем-то другим, тоже исключено? — презрительно говорю я. — Ты что, думал, я могу как-то забеременеть сама?

Он сдвигает брови. — Я не… ненавижу детей.

Я настолько ошеломлена, что мои брови взмывают к линии волос, а губы приоткрываются.

— Да, ненавидишь. Всякий раз, когда кто-то спрашивает тебя, хочешь ли ты когда-нибудь детей, ты корчишь гримасу и как можно быстрее отвечаешь «нет», — спорю я. — Ты даже распустил юношескую команду в Сальтвотер-Спрингс.

— Я её не распустил, я просто приостановил её деятельность. Сейчас она снова работает, и тренером является Гриффин, — говорит он.

Что?

Почему мне об этом никто не сказал?

Почему он мне об этом никогда не говорил?

— И, — продолжает он, — я не говорю «нет» детям потому, что их ненавижу, я говорю «нет», потому что не считаю себя подходящим кандидатом на роль отца.

— О чём ты говоришь? — спрашиваю я, теряя аппетит.

— Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть, — он пожимает плечами. — Я могу ехать, куда хочу и когда хочу, не беспокоясь ни о ком.

— Ты беспокоишься обо мне, — указываю я.

Он на мгновение замолкает, между бровями у него появляется морщина, как будто я только что сообщила ему какое-то важное открытие.

— Это другое дело. К тому же, ты знаешь, что мой отец не был лучшим человеком на свете. У меня нет примера, на который я мог бы равняться. Я был бы совершенно не готов к тому, чтобы заботиться о ребёнке.

Я с трудом выдавливаю из себя смешок и разочарованно качаю головой, глядя на воду и пытаясь подобрать слова, чтобы выразить то, что хочу сказать.

— Габриэль, ты был бы замечательным отцом, — тихо говорю я. — Ты любишь заботиться о людях, не только обо мне. Разве ты забыл, что именно благодаря тебе у Гриффина, Коа и Колтона есть такое будущее? — Он молчит, и я продолжаю. — Мне кажется, ты просто боишься стать таким же отцом, каким был твой отец. — Я вижу, что попала в самую точку: его глаза слегка расширяются. — Но однажды ты оглянешься назад и пожалеешь, что позволил этому страху помешать тебе создать семью и доказать, что ты ошибался.

Он долго не отвечает, и только когда тишина становится невыносимой, он заговаривает.

— Может быть, ты права.