Перед прыжком

— Это как дышать глубже, чем ты думал, что можешь. Время ускользает, часы проходят, но ты не обижаешься на это; ты благодарен за это. Ты заканчиваешь и чувствуешь усталость — но в хорошем смысле. Как будто ты создал что-то значимое, чего раньше не было.

— Это звучит именно так, как я надеюсь когда-нибудь снова почувствовать, — говорю я, потому что прошло уже очень много времени с тех пор, как сёрфинг давал мне это ощущение.

Он тихо выдыхает, на его губах играет лёгкая улыбка.

— Но это становится привыкающим. Как наркотик.

Я поднимаю брови. — Что ты имеешь в виду?

Он смеётся, отпуская мою руку и снова беря свой бокал.

— Это… поглощает. Ты забываешь есть и спать, потому что ничто другое не кажется важным, кроме погони за этим ощущением. — Он делает паузу, уставившись на своё вино и осторожно поворачивая бокал. — Это кайф, и когда он проходит, всё становится скучным. Как

22

абстиненция.

Я понимаю, что именно это он сейчас переживает, и, возможно, я тоже. Раньше я испытывала самый сильный кайф, когда занималась сёрфингом, в те времена, когда сёрфинг был просто развлечением. Но в последнее время моя жизнь кажется такой скучной. Не говоря уже о том, что я нахожусь на другом конце света, гоняясь за ощущением, которого не испытывала уже очень давно. Я определённо переживаю нечто вроде абстиненции.

— Давай пообедаем, ладно? — говорит Паоло, возвращая моё внимание к настоящему. — После этого я хочу показать тебе одно место.

После обеда я следую за Паоло по лабиринту узких мощёных улочек, пока пространство вокруг нас внезапно не расширяется, выходя на широкую площадь. Люди заполняют каждую её часть — гуляют, разговаривают и даже останавливаются, чтобы сфотографироваться.

Я оглядываюсь и замечаю статуи, выделяющиеся на открытом пространстве, высеченные из бледного камня и тёмной бронзы. Туристы собираются вокруг них, показывают пальцами, позируют для фотографий и кружат вокруг в поисках лучших ракурсов. Есть здесь и высокое здание с башней с часами, занимающее одну сторону площади; его грубый камень темнее всего остального вокруг.

По краям стоят художники, расставившие небольшие мольберты. Одна смешивает краски на палитре, а другой наклоняется близко к холсту, быстро набрасывая линии. Несколько человек смотрят им через плечо, пока монеты звенят, падая в контейнер у их ног.

Ближе к центру площади играет музыкант, а небольшая толпа наблюдает за ним — кто-то покачивается в такт, кто-то снимает на телефоны.

Голуби разлетаются, когда группа детей пробегает мимо них, и я делаю ещё один шаг вперёд, переводя взгляд с одной детали на другую.

— Где мы? — спрашиваю я, не отрывая глаз от всего, что происходит вокруг нас. Эта площадь кажется такой живой.

— Это

23

Пьяцца делла Синьория, — говорит он, оглядываясь вокруг с непринуждённой нежностью. — Я раньше приходил сюда рисовать, чтобы заработать.

— Сюда? — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Именно здесь это стало твоей профессией? Подожди — ты из Флоренции, а не из Рима?

Он смеётся, кивая.

— Я переехал в Рим несколько лет назад, но да. — Он указывает на место, где стоят художники. — Именно на этом месте я и расставлял свои вещи.

— Вау. — Я пытаюсь представить, каково это было — быть начинающим художником, окружённым незнакомцами, и рисовать, пока люди наблюдают за каждой деталью, заглядывая тебе через плечо. — Что ты рисовал?

Мы начинаем медленно идти, сливаясь с потоком людей на оживлённой площади.

— Вначале? Здания и простую архитектуру. — Он улыбается сам себе. — У меня, наверное, десятки полотен только с этим местом. — Он оглядывается. — Со временем я начал замечать людей. Я выбирал кого-то, кто выделялся, и рисовал его.

— И ты их продавал?

— Обычно я дарил их тем, кого рисовал, — говорит он. — Если только я не был особенно горд какой-то работой. Тогда я оставлял её для своего портфолио.

Я оглядываюсь на работающих художников.

— Ты думал о том, чтобы вернуться сюда и посмотреть, не возродится ли твоё вдохновение?

Его улыбка слегка меркнет.

— Да. Много раз. — Он наблюдает за ними мгновение. — Я всегда уезжаю с пустыми холстами.

Моя грудь сжимается от разочарования в его голосе, поэтому я слегка толкаю его.

— Никто из толпы не привлёк твоего внимания? Ни одной симпатичной девушки? — дразню я.

Это вызывает у него небольшую улыбку.

— Вообще-то, — он смотрит на меня, — здесь есть одна симпатичная девушка, которая выделяется.

Тепло пробегает по моим щекам, но я не отвожу от него взгляда. — О?

Он улыбается, обнажая зубы. — Я хотел нарисовать тебя с того момента, как впервые тебя увидел.

— Неужели? — Я отвожу взгляд, делая вид, что сосредоточиваюсь на скрипаче поблизости, который начал покачиваться во время игры.

— Джованна упомянула, что ты не говоришь по-итальянски, — говорит Паоло, и в его голосе слышится нервозность. — Как ты отнесёшься к урокам, пока я буду тебя рисовать?

Я смеюсь, снова глядя на него. — Ты пытаешься вести переговоры?

Он тоже смеётся.

— Я пытаюсь сделать это взаимовыгодным. — Его глаза изучают моё лицо. — Мы могли бы начать на следующей неделе. В моей студии.

Я игриво прищуриваю глаза. — Мне придётся позировать обнажённой?

Он громко смеётся, пугая проходящую мимо пожилую пару. Улыбнувшись им в знак извинения, он снова поворачивается ко мне.

— Только если ты сама захочешь.

Он протягивает руку, и я беру её, слегка пожимая.

— Хорошо, — говорю я. — Уроки итальянского в обмен на то, что я буду твоей музой.

— Договорились.