Страница 90 из 136
Затем Барма отвернулся и отпустил блокировку, а я, словно ужаленная, выскочила из машины. Он все-таки отпустил меня, сдержал слово, хотя мог наплевать на мои желания, просто увести с собой и подчинить.
— Ступай, моя жаждущая свободы птичка. — прошептал он мне вслед. — Небо – это лишь большая клетка, и скоро ты будешь моей.
Поднявшись в свою квартиру, я прислонилась к двери, чувствуя, как дрожат колени. Слова Бармы эхом отдавались в голове, словно вой ветра в пустой трубе. Да, я чувствовала связь. И именно это меня пугало больше всего. Ведь что, если я обречена на вечное противостояние – между разумом и зовом зверя, между свободой и пленом его глаз? В любом случае, как бы то ни было сейчас, я сделала свой выбор и не собиралась что-то менять. Мне противен Барма как человек, хотя он и не человек вовсе, я не могу представить его в качестве своего мужчины и тем более любимого, это просто невозможно.
Приняв прохладный душ, я кое-как успокоилась и решила дать себе несколько дней отдыха. Пользуясь тем, что родители улетели отдыхать, я могла пропустить занятия без зазрения совести. Всё будет хорошо, успокаивала я себя, схожу в кино, поем любимой вкусной еды, отосплюсь как следует и забуду всю эту нелепую историю как глупый розыгрыш.
Так я и поступала следующие три дня. Ходила в кино, в парк на аттракционы, перечитывала любимую книгу, не отвечала ни на звонки, ни на сообщения никому, кроме родителей, спала до обеда и ела всё, что было душе угодно. Казалось, всё плохое померкло, стресс отступал, и я начинала жить привычную жизнь. Но так было лишь три несчастных дня, а затем пришли странные, нагоняющие тоску сны.
Волк Бармы стал приходить в мои сны, звать меня, рассказывать о своей тоске, я мучилась, не зная, как мне избавиться от этой связи, от этого проклятого оборотня. Как итог, я пропустила всю неделю занятий, но с этим нужно было что-то делать, поэтому в понедельник я все же заставила себя пойти в университет, жутко злая и невыспавшаяся. И если я думала, что нахождение в обществе людей меня взбодрит, то я очень сильно ошиблась. Потому что, как я и думала, Олеська превратилась в моего злейшего врага, еще и Петьку перетащила на свою сторону. На меня со всех сторон посыпался шквал издевок, насмешек и тотальный игнор, под конец пятого учебного дня я почти начала верить в то, что меня не существует или что я просто никчемное существо, недостойное внимания.
Вот так Ярослав Демиш и разрушил мою жизнь. Я осталась совсем одна, так же как и его волк. Теперь по ночам в моих снах мы оба горевали от тоски и одиночества, и это грозило перерасти в серьезные проблемы для меня, я ощущала жестокое эмоциональное истощение и совершенно не знала, что с этим делать, как мне жить дальше. Больше всего меня беспокоило то, что совсем скоро вернутся родители, а я понятия не имею, как объяснить им, что со мной происходит. Я даже впервые в жизни начала худеть, несмотря на то, что запихивала в себя все без разбора.
К концу родительского отпуска я буквально подвывала от напряжения. В универе Олеся, казалось, настроила против меня даже преподователей, у меня опускались руки. Приходя домой я сталкивалась с чем-то похожим на депрессию. Надеялась, что когда мама и папа будут дома, мне станет не так паршиво, что я все-таки одолею свое состояние.
— Мам, пап, вы дома! — искренне обрадовалась я, встречая их у порога и кидаясь обнимать по очереди. Мне показалось, что я не видела их года три.
— Привет, родная наша. — сказала мама.
— Привет, привет! Как ты тут, кнопка? — смеялся довольный и загорелый папа, бросая чемоданы посреди коридора.
— Ну, рассказывай, как жила без нас? Какие новости? — мама щебетала словно птичка, ей загар был особенно к лицу, она будто помолодела на пару лет.
— Как всегда. Ничего нового. Серо, скучно, уныло и однообразно. — пожала плечами я. — Это вы рассказывайте, как отдохнули? Делитесь впечатлениями.
Мы засели на кухне за ужином на скорую руку и проговорили несколько часов кряду. Мне наконец показалось, что я снова ожила, спало напряжение, улетучилось гнетущее чувство тоски в душе. Даже поверила в то, что теперь-то всё хорошо, всё плохое ушло с возвращением родителей домой. Так действительно и было, целые выходные, а потом меня поглотило уныние и тоска с новой, удвоенной силой, и в этот раз спасением мне ждать было неоткуда, а самое поганое было в том, что я не могла ни с кем поговорить, поделиться наболевшим.
— Маша, сядем поговорить. — предложила мама, подгадав момент, когда отца не будет дома.
Конечно, мама не могла не обратить внимание на мое состояние, ведь я ее ребенок, хоть я и старалась скрывать свою проблему. С одной стороны, я была бы рада выговориться ей, но с другой стороны, разве я могла сказать ей всю правду. Допустим, я могу рассказать, что как-то так вышло, что Олеся с Петей от меня отвернулись, вот только я ни за что не смогу рассказать ей о Барме. Это же будет выглядеть как бред сумасшедшего, оборотни, пары, вечная любовь.
— Ну же, я твоя мать, мне ты можешь сказать обо всем. — пытливо заглядывала она мне в глаза, стараясь разговорить.
Я не выдержала и рассказала практически всё, что связано с Олесей и Петей, умалчивая, конечно же, моменты, в которых присутствовал Ярослав Демиш. Мама слушала не перебивая, а когда я разрыдалась, долго утешала, прижимая к груди и баюкая словно маленького ребенка, совсем как в детстве. Я свернулась в комочек рядом с ней, когда рыдания перестали душить меня и я наконец немного успокоилась. Мне немного полегчало, но не до конца, самое главное все еще сидело внутри.
— Машунь, — мама ласково погладила мою щеку и поцеловала в лоб, — Это ведь еще не все?
Я внимательно посмотрела на нее, удивляясь тому, откуда она это все знала, как умела чувствовать мои переживания. Может, когда у меня будут свои дети, я тоже стану такой же чувствительной и проницательной как она, узнаю, что такое материнское сердце, которое ни за что не обманешь.
— Не все, мам, — призналась я, — Но я не могу рассказать.
— Почему? — она снова погладила меня по щеке.
— Просто не могу. — зажмурила я глаза.
— А ты попробуй. — улыбнулась она, и я не чувствовала с ее стороны ни малейшего давления, она просто ждала, хотела помочь, — Ты боишься, что я не пойму?