Эндшпиль

Через пять минут я сидела на старом стуле на нашей небольшой, но уютной и очень чистой кухне. Бабушка помешана на чистоте, впрочем, как и все в нашей семье, кроме меня, пожалуй. Еще одно отличие, кстати. Мама накрывала на стол: достала пирожки и варенье, заварила чай и налила его в красивые старинные чашки, доставшиеся бабушке в наследство. Она села напротив и молча стала тянуть кипяток.

– Почему ты не подождешь, пока немного остынет? – не выдержала я.

– Я люблю, чтобы обжигал, – мама улыбнулась. – У нас у всех странные привычки. Аня, например, спит по пять часов, Маша все ест с кетчупом, а Мира никогда не плачет.

Я замерла, не зная, чего ожидать дальше. Не могу сказать, что у нас с мамой были душевные отношения, но они точно никогда не были плохими. Она, как могла, заботилась обо мне, не часто и не всегда вовремя, но зато искренне и с большой любовью.

– Но иногда, – продолжала мама, – нужно изменять своим привычкам. Это помогает освободиться от старого и открывает дорогу новому. Мне стоит подождать пару минут, чтобы чай не был таким горячим, Ане нужно спать дольше, Маше уменьшить количество потребляемых усилителей вкуса, а Мире… начать плакать. – Она внимательно посмотрела на меня. – Можно рыдать, когда больно, и выплескивать все страхи, сомнения и обиды, иначе никак не справиться.

Я страшилась смотреть маме в глаза и, разворачивая конфету, сосредоточила все внимание на обертке.

– Еще иногда можно молчать, когда на душе тяжело, а иногда говорить, – мама сделала глоток и аккуратно поставила чашку на блюдце. – Просто чтобы освободить душу.

Стиснув губы, я не отвечала, а мама добавила:

– Мира, я знаю тебя. Знаю, что ты бы не хотела слышать от меня слова поддержки, потому что подумаешь, что это жалость. Ты не такая, тебе все это не нужно. Поэтому я просто предлагаю тебе свое время и общество. И если ты захочешь выговориться, знай, что я всегда рядом, – и она снова сделала глоток.

Я продолжала сражаться с фантиком от конфеты, не понимая, хочу ли воспользоваться этим предложением. Ведь мы в самом деле не говорили так миллион лет, даже не знаю, была ли я с ней откровенна вообще когда-либо.

Мама смотрела добрыми глазами, ее светлые волосы были стянуты в хвост. Она протянула руку и накрыла мою ладонь.

– Это правда, что отец ушел из-за меня? – выдохнула я. – Что он не смог выдержать еще одну дочь?

Мама вздрогнула, но руку не убрала и не отвела взгляда. Через секунду ее губы растянулись в невеселой улыбке, в глазах появилась грусть.

– Конечно неправда, – она вздохнула. – С чего ты вообще решила, что имеешь к этому отношение?

– Ну… слышала, как кое-кто так сказал однажды. – Я уставилась на конфету, не решаясь поднять глаза и рассказать маме об Анином комментарии, прозвучавшем миллион лет назад.

– Понятно, – протянула мама. – Это неправда. Правда в том, что мы с твоим папой просто не любили друг друга.

Я дернулась. Была готова услышать все что угодно, только не это.

– Раньше были другие времена. Нужно было обязательно выйти замуж. В маленьком городке, где я жила с родителями, быть двадцатипятилетней девушкой без штампа в паспорте – это как совершить преступление. Не могу сказать, что ко мне стояла очередь из женихов, поэтому, как только твой папа появился на горизонте и предложил пожениться, я сразу согласилась. А у нас с ним не было ни чувств, ни общих интересов, ни планов. Мы с ним продержались, сколько могли, а потом… он ушел.

На секунду я закрыла глаза, а когда открыла, на мамином лице отпечаталась печаль.

– Но он все же бросил нас, – настаивала я, не желая принимать оправданий. – И мое рождение послужило триггером.

– Триггером послужила другая женщина, которой он увлекся, – просто сказала мама, – а не твое рождение. Ты тут совершенно ни при чем. Рано или поздно это все равно случилось бы, – она снова сделала глоток. – И ты знаешь, я его не виню, я его не любила, на самом деле даже едва терпела и испытала облегчение, когда он принял решение разорвать отношения.

У меня в горле появилась горечь, то ли от того, что мама так и не познала любовь, то ли от того, что отец ушел к другой женщине и не вспомнил про своих детей.

– Но ведь были еще мы, – не выдержала я, – его дети. Он забыл про нас.

Мама схватила мою обертку, зачем-то потеребила ее, тряхнула головой, словно решась на что-то, на секунду закрыла глаза, а затем выдохнула и выпалила, будто сказанные быстро, ее слова могли меньше ранить.

– Он не забыл.

– Что? – от изумления я привстала на стуле.

– Я заставила вас думать, что он забыл, – я потеряла дар речи. – Не показывала вам его письма и открытки, не дарила игрушки, которые он присылал ко дню рождения. А когда мы переехали в Москву, все концы ушли в воду сами собой.

Мой мир только что перевернулся вверх тормашками. Словно все, на чем основывались мои убеждения, теперь было шатким.

– Но… почему? – я не могла поверить в то, что только что услышала.

– Наверное, моя гордость все же была уязвлена, – она помедлила, – в тот момент я не понимала, чего вас лишаю. Мне хотелось наказать его. А потом… потом я убедила себя, что для вас так будет лучше, меньше боли от осознания, что он живет с другими детьми.

Я обдумывала мамины слова, оглушенная ее признанием. Это меняло если не все, то многое. Мы молчали несколько минут, потом я сказала:

– У меня два вопроса.

Мама кивнула:

– Конечно, задавай.

– Аня и Маша знают?

Мама отрицательно покачала головой, но добавила:

– Похоже, что наступило время им все рассказать.

– И второй вопрос. Сохранилось ли что-то из того, что он присылал?

Мама сделала еще глоток, откусила от пирожка, который лежал рядом на тарелочке.

– Осталось три письма. Он прислал их десять лет назад, незадолго до того, как мы переехали в Москву. По письму для каждой дочери. Для вас, – она грустно улыбнулась. – Я знала, что этот момент когда-нибудь наступит, и мне придется рассказать вам правду, поэтому сохранила их.

Она встала и вышла из комнаты, оставив меня раздавленной открывшейся правдой. Что ж, зато эта новость напрочь вытеснила из моей головы мысли о Роберте и нашем невозможном будущем.

Мама тихо вошла в кухню и протянула мне старый помятый конверт, на котором круглым почерком было выведено:

Розовой Мире,

г. Воронеж, ул. Ленина д. 110 кв. 31.

Чуть ниже был указан обратный адрес – письмо пришло из Мурманска.