Эндшпиль

В груди снова застучала тупая боль, она была настолько сильной, что хотелось кататься по полу или крушить все вокруг, но я оставалась на месте. Лишь слезы снова собирались в глазах. Никогда мне не приходилось столько плакать. Никогда.

Я посмотрела на его рабочий стол, представляя, как занимался здесь Роберт, и поняла, что, наверное, умру. Мне так хотелось все исправить, все изменить, хотелось, чтобы все было по-другому, чтобы я могла говорить о своей любви и слушать, как говорит он. Я и подумать не могла, что способна на столь глубокие чувства.

Не знаю, когда я поняла, что люблю его, может быть, в том поле, а может быть, когда он упал на льду и долго не мог встать. Но это неважно.

Я люблю его.

Слезы текли и текли, были мокрыми не только щеки, но и шея, и ворот футболки.

Он не сделал мне ничего плохого, был чуток и заботлив, смешил меня и…

Выполнил все, о чем я его просила, кроме признания в любви на коленях… но тогда это было просто глупое условие, чтобы позлить его.

И дал мне больше… он признался мне в любви по-настоящему.

Сердце рвалось и рвалось, кажется, еще минута – и оно не выдержит.

Роберт был хорошим, может быть, не самым лучшим, но точно хорошим, и я не имею права отнимать у него что-то важное и ценное для него. Раньше, мне казалось, я имела это право – наказывать.

Я достала из кармана ручку, ту самую, что стащила из его комнаты. Это была пластиковая ручка из фанатского хоккейного магазина с гравировкой «Роберт, ты самый лучший на свете!», я аккуратно положила ее на полку. Мне не нужно больше держать ее у себя. Я наказала Роберта, но еще больше наказала себя.

Обхватив колени, подтянула их к груди. Что я готова отдать за то, чтобы увидеть его? Вчера не выдержала и написала ему от имени Линнеи. Он не ответил, хотя я видела, что он был в сети. Он не написал даже Линнее.

– Мира? – голос Миши был испуганным. Она быстро вошла, закрыв за собой дверь на защелку, и села на колени рядом со стулом. – Что происходит? Почему ты плачешь?

Я посмотрела в ее встревоженные глаза, и мне захотелось довериться ей, захотелось, чтобы хоть кто-нибудь разделил со мной груз печали, но я не могла. Миша моя подруга, моя самая главная ценность – я не могла заставить ее страдать.

Единственное, что я могла, это сказать:

– Я так люблю его, Миш.

– О-о-о, – выдохнула Миша. – Кого?

Миша смотрела на меня вопросительно, естественно, желая знать, о ком я говорю, что он мне сделал и что вообще случилось. Понятно, она беспокоится обо мне, как и я всегда беспокоюсь за нее, и хочет помочь, сделать что-то, не знаю, найти и достать из-под земли кого-то, если этот кто-то меня обидел. Ее глаза наполнились решимостью, присущей целеустремленным людям, например спортсменам. Или бывшим спортсменам. Но я только помотала головой:

– Я не могу сказать, – из моих глаз снова потекли слезы.

– Почему? – удивилась Миша.

– Прости, я и объяснить не могу, – закрыла лицо руками.

Я ожидала шквала вопросов, но их не последовало. Она просто обняла меня и уткнулась лбом куда-то мне в бок. Так мы и сидели. Наверное, долго, пока в дверь не забарабанили:

– Миша, – голос Макса был встревожен. – Ты здесь?

– Да, мы немного заняты.

– Я извиняюсь, но мне кажется, там возник вопрос, который я без тебя не могу уладить. Подойдешь на секунду?

Она заколебалась, и я сказала:

– Иди. Со мной уже полный порядок.

– Ты уверена?

Я кивнула.

Она встала на ноги, и тут ее взгляд упал на полку.

– О-о-о, – воскликнула Миша. – Сто лет не видела эту ручку. Думала, она потерялась, – она схватила ту самую ручку с гравировкой и сунула прямо мне в лицо. – Представляешь, нашлась. Роб ужасно обрадуется. Это ведь подарок родителей.

Родителей? Родителей?! Господи, почему я никогда раньше об этом не слышала? Я стащила ее, думая, что это сувенир от поклонницы… Я бы никогда не сделала этого, если бы знала, что это память о родителях, которых не стало!

Мой невидящий взгляд скользил по Мише, ручке и телефону в ее руке. Макс продолжал барабанить.

– Иду, – крикнула Миша и добавила: – Отправила Роберту фото удивительной находки.

В ушах загрохотало от его имени и от того, как она его произнесла.

Телефон моргнул, и подруга рассмеялась:

– Роберт, конечно, ненормальный. Отправила ему фотку ручки, которую он сто лет как потерял, а он спрашивает, не ты ли сидишь на заднем фоне.

В ушах у меня не просто гремело, стук сердца был таким ошеломляющим, что я приложила руку к правому уху. Может быть, эти удары будут такими сильными, что я просто оглохну? Чтобы никогда снова не слышать его имя, потому что, кажется, я не смогу жить по-другому.

Миша сказала что-то еще, но тут и мой телефон ожил, на экране появилось имя Эрика. Он набрал мне в первый раз с тех пор, как я уехала. Если честно, мне не хотелось с ним говорить, вообще ни с кем, поэтому я продолжала смотреть на экран, а телефон все звонил, и звонил, и звонил.

Поскольку Макс был готов выломать дверь, Мише пришлось выйти из комнаты. Прикрывая комнату, она спросила его вполголоса, но я услышала:

– Роб говорил тебе что-нибудь об Эрике? Кажется, он как-то упомянул, что познакомился с каким-то шахматистом в тот вечер, когда они с Мирой ругались из-за клюшки.

Ответ Макса я не разобрала, да мне и не нужно было. Я сама догадалась: Миша решила, что у меня роман с Эриком. Наверное, так даже лучше. Будет меньше вопросов.