Страница 94 из 160
Демонстративно хмыкнув, Ако вздёрнула носик ещё выше, приняла вид неприступной королевы и пошагала вперёд по дороге, как по подиуму. Причём её бёдра задвигались с удвоенной, совершенно неприличной амплитудой. Она раскачивала задницу из стороны в сторону так откровенно и мощно, что, клянусь, если бы мы сейчас плыли на лодке, она бы перевернула её к чёртовой матери одним движением таза.
Тележка медленно приближалась. Старички просыпались, потирая глаза за стёклами очков.
— Как же вы меня все… бесите, — тихо, с обречённостью проговорил я, покачав головой, и, опустив глаза в пыль дороги, поплёлся следом. Херню творила Ако, но стыдно почему-то было мне.
Между тем тележка приближалась. Ослик неторопливо перебирал своими маленькими, запылёнными копытцами, а сидящие на козлах старики начали постепенно выплывать из морока дремоты.
Первым ожил дед. Это было видно невооружённым глазом. Его дремлющее, морщинистое лицо вдруг исказилось, а маленькие глазки округлились до огромных размеров. Старик, забыв обо всём на свете, уставился прямо на бесстыдно виляющие в двух метрах от него бёдра Ако.
Следом очнулась бабка. Она потёрла глаза, протёрла очки, моргнула, охнула… И её реакция была куда более бурной. Её рот раскрылся в немом крике, и она принялась тыкать костлявым пальцем в мою сторону. Причём тыкала она не в моё лицо, а чётко на уровень пояса, где моё собственное «наказание» стояло твёрдым, недвусмысленным обелиском. Второй рукой она отчаянно затормошила деда, пытаясь привлечь его внимание к, по её мнению, главной угрозе.
Однако деда по-прежнему волновали исключительно кроличьи прелести. Его голова, будто на невидимой шарнирной установке, плавно поворачивалась вслед уходящей Ако. Мне на секунду показалось, что ещё чуть-чуть и он свернёт себе шею, когда она, гордо выпятив грудь, прошла мимо телеги, бросив на старика короткий, высокомерный взгляд.
В какой-то момент бабка, видя полное отсутствие реакции супруга, быстро сообразила, в чём причина его внезапной слепоты. На её лице отразилась целая гамма чувств: от возмущения к чистой, праведной ярости.
И когда мы с Ако уже миновали тележку и оставили её позади, до меня донеслись обрывки короткой, но очень выразительной семейной сцены:
— Ты куда свои гляделки намылил, пердун старый?!
Я оглянулся и увидел, как бабка, стянув с себя туфлю, встала на козлах и принялась лупить несчастного деда по его лысой макушке. Тот лишь беспомощно прикрывался от такой стремительной атаки.
— Ой! Мать! Да я ж ничего!
— НИЧЕГО-О?! ГЛАЗА ВЫКЛЮЧИ, СКОТИНА СЕДАЯ! У меня, говорит, не стоит! Не стоит у него, говорит! Я тебя…
— Ай!
— Скотина!
— Ой!
— Шисят лет!
— Ай! А-яй-яй-яй!
И под аккомпанемент бабкиного яростного брюзжания и приглушённых вскриков деда мы продолжили свой путь по дороге к Лысой Пятке. Ако шла впереди, её уши торчком выражали безграничное самодовольство, а я плёлся сзади, чувствуя себя одновременно и виновником, и жертвой этого сюрреалистичного спектакля. Мой хер, получив свою порцию публичного внимания, наконец начал понемногу сдавать позиции, но чувство глубокого, всепоглощающего стыда и абсурда оставалось со мной.
Но! Случившееся натолкнуло меня на одну, как мне показалось, гениальную и занимательную идею. Удар ниже пояса, так сказать. В переносном смысле, конечно. Пока что.
— Кстати, — начал я как можно небрежнее, глядя куда-то в сторону от её дразнящей фигуры. — У тебя же, кажется, семья в Грибной Шляпке живёт, да?
Ако снова замерла. Не просто остановилась — она будто окаменела на месте. Её спина выпрямилась в струнку, а затем она медленно, очень медленно, как механизм с плохой смазкой, повернулась ко мне всем корпусом.
— А что? — её голос прозвучал тихо и опасно. Взгляд её прищуренных глаз, холодных, как голубой лёд, встретился с моим.
— Я… подумал, — продолжил я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутренне уже ликовал от найденного рычага давления. — Твоим родителям будет интересно послушать про то, как их дочка по лесам ходит. Без… нижнего белья.
Тишина вокруг нас не просто воцарилась — она треснула, как тонкий лёд, и в образовавшуюся трещину задул лёгкий, робкий ветерок. Настолько лёгкий, что казалось, будто он сам не до конца уверен, стоит ли ему сейчас вообще находиться в этом квадратном метре.
Я заметил, как у Ако дёрнулся левый глаз, а следом — одно кроличье ухо. Оно резко прижалось к голове, а потом снова встало торчком.
— Повтори, — попросила она таким тоном, будто я только что предложил сжечь её родную деревню дотла.
— Говорю: губы обветришь, а гигиенической помады у нас нет, — хохотнул в ответ.
Нет, понимаю, что аргумент про родителей — так себе, ниже плинтуса. Но, блин, я уже просто не знал, как заставить эту засранку надеть обратно эти чёртовы трусы! Мне, конечно, нравился вид её голой задницы — отрицать это было бы лицемерием. Но это… неправильно! Не-пра-виль-но! И точка. По лесу надо с топором наготове ходить, а не с жопой наголо!
Тем временем Ако резко сорвалась с места. Она подбежала ко мне быстрыми, отрывистыми, почти яростными шажками и встала так близко, что её нос почти уткнулся в мою грудь. Затем она запрокинула голову, уставилась на меня снизу вверх своими огромными, теперь полными не детской обиды, а взрослой, леденящей ярости глазами, и тихо, но так чётко, что каждое слово врезалось в сознание, прошипела:
— Если ты сделаешь это… Если ты хоть слово скажешь маме… То я тебе клянусь. Клянусь своими ушами, хвостом и всеми своими предками-кроликами. Ты больше никогда-никогда-никогда, десять раз никогда, даже если будешь на коленях ползать и молить, не увидишь мою задницу голой. Никогда. Даже случайно. Я буду носить балахон до самых пяток. Ты понял меня, Гриз?
О как.
Нет, понять-то я понял… Или не понял. То есть она как бы… Подожди, надо сообразить. Если я сейчас скажу, что «понял», то очевидно капитулирую и проиграю. Если скажу «не понял» — всё равно проиграю, потому что выгляжу как полный идиот, которому нужно разжёвывать очевидную угрозу. Если останусь стоять на своём и продолжу шантажировать мамой — то проиграю с треском, потому что тогда эта задница и правда навсегда скроется в балахоне.
Мозг лихорадочно заработал, ища лазейку.
— Может… компромисс? — выдавил я первое, что пришло на ум, надеясь, что это звучит хоть немного убедительно.