Сестра Огня 3

Глава 22

Я лежала, уткнувшись носом в холодную стену, и меня разрывало на части бессильной яростью. Тихоречка не стал меня слушать вообще. Он просто и без затей меня избил, я ничего не смогла сделать. Сложно что-то сделать, когда паранорма на нуле, а руки держат за спиной два амбала.

Как можно бить беспомощного пленника, не способного ответить ударом на удар, выводим за скобки. Прекрасно можно, когда очень хочется и за это ничего не будет.

Было мне горько и плохо, хотелось умереть, чтобы только больше не чувствовать проклятую боль. Не только телом, но и душой.

Да, я росла в замечательном мире! На Старой Терре полиция никого не бьёт без дела. Оказываешь сопротивление при задержании, получи. Но так просто, чтобы взять и бить, лишь бы бить, никогда. Да, общаться с телепатами удовольствие ниже среднего, но надо мной не измывались даже они! А дамийк Тихоречка – с радостью.

Наверное, припомнил мне того одноглазого. Сволочь! Поначалу ведь нормально отнёсся, без побоев. А сам затаил зло и выместил его при первом же удобном случае.

У главного входа в архив красовались пафосные надписи про правосудие по-нивикийски. «Служить справедливости» «Защищать нуждающихся в защите». Что-то ещё про слезинку ребёнка, главенство и равенство закона, всё в таком роде, не запомнила в точности. Ха-ха. Очень смешно.

Фоургаль ещё этот. Что я ему сделаю? Ничего. Особенно сейчас, когда всё тело зверски болит и в горле стоит склизкий ком тошноты. А если Фоургаль догадается, кто такой Темнодар? Если Темнодар сам ему проболтается? Мой копытный брат по несчастью близко же не знает, кто такие оль-лейран! Особенно если они настолько злые, как Фоургаль.

Кажется, меня всё-таки вырвало. Я не запомнила.

***

Спустя вечность меня приволокли в кабинет Темноречки. Я к тому времени объелась болью настолько, что уже почти ничего не чувствовала. А из всех желаний осталось только одно: умереть на месте прямо сейчас.

Сесть мне не предложили. Предполагалось, что в таком состоянии я должна стоять сама. Злость придала мне сил. Унижения моего хочешь, да, служитель правосудия драный? Не дождёшься.

И тут я увидела рядом с Тихоречкой Фоургаля. Он мне ручкой сделал, поганец! Улыбнулся ото уха до уха, а во взгляде светилось чистое, как кактусовый цветок, любопытство.

Мне стало вдруг очень страшно. Тихоречка и тот пугал меня куда меньше, чем оллирейнский негодяй. Что с копытного взять, он живёт в кривом мире, другого не знает. А вот Фоургаль пришёл совсем из другого пространства.

– Я принёс за тебя выкуп, – сообщил он мне на эсперанто. – Выкупить заключённого может любой.

Я ощутила себя в нивикийском романе самого низкого толка. В таком, где кровь-кишки персонажей мотаются автором на локоть парсеками. Я подобных книг много прочла в своё время, несмотря на ворчание мамы на тему, что читать надо проверенную временем и экспертами-лингвистами высокого уровня классику. И почти всё прочитанное говорило об одном: кто платит, тот хозяин. Не можешь отстоять свою свободу в бою, идёшь в услужение к победителю, если вовсе не в рабство. На время или до конца жизни.

Дамийк Тихоречка сложил руки на груди и внимательно на меня смотрел. Я не смогла расшифровать его усмешку, но она мне совершенно не понравилась. Продать меня он не сможет, значит, я сама должна согласиться с тем, что меня покупают, как породистое животное на выставке. Как с тем документом на собственную казнь, который я сдуру едва не подписала.

– Пусть Фоургаль вынет из носа червей, завернёт в принесённый выкуп и отправит прямиком в Фоургалев зад, – ровным голосом сообщила я по-нивикийски.

Максимальное оскорбление из всех возможных, отвечать не на языке задавшего вопрос. Дальше уже только непотребные слова, но до них я решила не опускаться. Нечего ставить себя на одну доску с врагами! Я –

человек,

что меня обязывает ко многому.

Фоургаль снова засмеялся:

– Ты хочешь обратно в вонючую камеру? Неожиданно.

Знает ли Тихоречка эсперанто? Или Фоургалю настолько наплевать на главу местного полицейского участка, что он может позволить себе подобное поведение как нечего делать? Или, хуже, но и вероятнее всего, Фоургаль держит копытного в кулаке настолько, что тот съест из его рук что угодно, даже дерьмо из нужника, если враг скажет ему, что это конфеты…

Всем своим видом Фоургаль показывал мне главное: «Я здесь власть. Подчинись или умри».

Вот когда во весь рост встал передо мной истинный смысл слов, не раз и не два звучавших в той, давней, войне с Оллирейном: лучше смерть, чем жизнь на коленях. Что бы сказала Фоургалю моя бабушка, космодесантница с Альфа-Геспина с Солнечным крестом в кармане?

– Иди в отхожее место и там утопись, – озвучила я свои мысли на нивикийском.

Грубая очень конструкция, обращение в первом лице к кому бы то ни было. Обсценная, запрещённая к использованию в приличном обществе, за неё вполне можно поймать отсидку в тюрьме. Даже Тихоречка ею не пользовался, когда орал на меня. К горлу подступила тошнота, в ушах зазвенело, и я поняла, что сейчас потеряю сознание. Свалюсь на пол в лучшем виде, на посмешище двоим уродам, теневому торговцу зелёной пылью и купленному им полицейскому.

Я перевела взгляд на нивикийца и сказала всё тем же чётким, ровным голосом, тщательно выговаривая слова:

– А у дамийка Тихоречки пусть начнётся хроническое воспаление совести. Чтобы дамийк пожизненно не мог спать и не мог жрать от стыда за надругательство над правосудием.

Копытный лопнул от злости. Я поняла, что он сейчас меня ударит, и повысила голос:

– Дамийк может Камнеломку хоть убить. Истина не изменится: убита будет невиновная, Фоургаль свидетель. Тихоречке придётся жить с грузом на больной совести много лет. Если, конечно, совесть не отвалилась ещё раньше, за полной ненадобностью!

Дверь с грохотом ахнула в стену и в проёме встала дамиям Туча. Она упёрла руки в бока и грозно прорычала:

– В чём дело? Что здесь происходит?

Мне уже было без разницы, спасёт меня Туча или присоединится к врагам. Шум в ушах стал сильнее, а грязный пол неожиданно оказался прямо перед глазами. Когда и как я свалилась, я не поняла, боли от падения не почувствовала.

Надо мной понеслись крик и ругань, причём уважаемая дамиям Туча распустила язык ещё похлеще, чем я. Досталось и Тихоречке и Фоургалю.

Туча-нояму пауткалькиийап дамийк-чокам.

Сознание окончательно поплыло, отказываясь воспринимать фразу полностью. Понятным осталось только имя, Туча, а вот всё остальное превратилось в

чужую