Страница 13 из 70
Глава 4
Прошло несколько дней, за которые многое изменилось — и в мире, и в стране, и в моей жизни.
Прежде всего, 2 мая в Париже наркоминдел Максим Литвинов и Пьер Лаваль подписали Франко-советский пакт о взаимопомощи. В Наркомате иностранных дел царила эйфория: там всерьез верили, что взяли Гитлера в стальные клещи Системы коллективной безопасности.
Увы, я прекрасно помнил, чем все это кончится. Мюнхен. Никакие дипломатические системы не сработают. Западные демократии сдадут все позиции одна за другой, скормят Гитлеру Рейнскую область, Австрию, Чехословакию, — лишь бы направить немецкую военную машину на Восток, в нашу сторону.
Самое забавное, что первые звоночки прозвучали почти немедленно. Французская политика оказалась насквозь шизофреничной. Министр иностранных дел Франции Лаваль подписывал пакты, а военный министр генерал Луи Морен категорически, до истерики, отказывался обсуждать военную конвенцию. А именно она должна была дать реальное наполнение советско-французского пакта: кто, когда, какими силами и по каким маршрутам будет наносить удар в случае агрессии Германии. Морен саботировал любые попытки перевести разговоры о мире в плоскость генштабов.
А еще была Польша. Глухая стена, которая ни при каких условиях не собиралась пропускать через свою территорию Красную Армию на помощь союзникам. И французы даже не пытались на Варшаву надавить.
А еще очень интересные новости приходили от агентуры из Лондона. Престарелая «Владычица морей» вдруг начала тайные сепаратные переговоры с Риббентропом. Британцы готовились заключить с немцами военно-морское соглашение, фактически разрешая Гитлеру перечеркнуть Версальский договор и легально строить свой флот. Англичане уже начали политику умиротворения, выращивая противовес как амбициям Парижа, так и Москве.
По этому поводу у меня состоялся разговор с Хозяином. Во врпмя одного из моих докладов он сам поднял эту тему:
— Товарищ Брэжнев, слышали новости из Парижа? Наш Наркоминдел сегодня празднуэт, — негромко произнес он, останавливаясь у окна. — Товарищ Литвинов уверен, что мы ухватили за хвост сэребряную птицу счастья. Но сдается мне, товарищ Брежнев… Литвинов тянет нас куда-то не туда.
— В расчетах Максима Максимовича есть резон, Иосиф Виссарионович, — осторожно начал я. — Если смотреть на сухие цифры, объединенный фронт Советского Союза и Франции прямо сейчас мог бы легко обратить Гитлера вспять. Немцы еще не набрали силу.
— «Если бы», — усмехнулся Сталин, раскуривая трубку. В воздухе поплыл густый аромат табака. — Политика не делается на «если бы»!
— Совершенно верно. И вся проблема в том, сможет ли Франция реализовать этот резон со своей нынешней внутренней шизофренией. Лаваль подписывает декларации, а военный министр Морен грудью ложится, лишь бы не допустить подписания реальной военной конвенции с нашими генералами. А без конкретных обязательств генштабов этот пакт — просто кусок бумаги. Громкий, но бесполезный.
Сталин кивнул, его глаза сузились.
— Значит, вы тоже это видите. Французы хотят, чтобы мы таскали для них каштаны из огня, не давая ничего взамен. А что скажете про англичан?
— Англичане никогда не любили французов, а нас они откровенно боятся, — жестко ответил я. — Их переговоры по флоту с Берлином доказывают: Лондон готов допустить военное возрождение Германии. Им нужен цепной пес в центре Европы, чтобы держать в страхе и Париж, и Москву. Они будут кормить этого пса, надеясь, что он укусит нас, а не их.
Вождь долго смотрел на меня сквозь сизый дым. Похоже, он понимал логику империализма не хуже меня, пришедшего из будущего.
— Хорошо, что дивизионные комиссары в нашем Главпуре понимают политику лучше некоторых дипломатов, — наконец резюмировал Сталин. — Значит, надеяться мы можем только на себя.
Покидая Сталина, я раздумывал о том, что он, как ни удивительно, много точнее и лучше понимал международную ситуацию, чем наши дипломаты. Никто не придет нам на помощь, когда грянет гром. Наш единственный реальный пакт о ненападении должен быть выкован из броневой стали, пламени и воли к победе. А на французов, увы, надежды никакой.
Для меня лично тоже пошла совсем иная жизнь.
Новое назначение потребовало смены образа. Вместо привычного гражданского пиджака пришлось пошить суконную гимнастерку защитного цвета. В петлицах с золотистой окантовкой хищно поблескивали по два темно-красных эмалевых ромба.
Дивизионный комиссар. По нынешним меркам — уровень комдива, фактически генеральский чин.
К форме полагалась портупея с личным оружием. Мой наградной наган, в основном лежавший в столе, теперь переселился в кобуру на бедре. Я остался в своем кабинете на Старой площади — на нем лишь появилась новая табличка — но мой стол теперь был завален не только промышленными отчетами, но и армейскими сводками, ведомостями и проектами штатного расписания нового Управления ПУ РККА.
Гамарник, мой непосредственный начальник в ПУ РККА, как и стальные сотрудники этого ведомства, формально был вежлив, но я чувствовал, как из них буквально прет глухое неприятие. Для них я был выскочкой, «паркетным комиссаром», который вознамерился учить боевых командиров бухгалтерии и инженерному делу.
А я разрывался между новыми и старыми обязанностями. Новое назначение в ПУ РККА сжирало почти всё мое время, заставляя сутками разгребать политические интриги и кадровый навоз. На многое меня просто не хватало.
Очень помогал Дмитрий Устинов. Последнее время он стал моей правой рукой, работая по шестнадцать часов в сутки. Вот и сейчас он, ворвавшись в кабинет, порадовал доброй вестью:
— Леонид Ильич, есть новости из Горького! — он положил на стол запечатанный пакет. — Прямая телеграмма от Грабина, с «Нового Сормово».
Я быстро вскрыл конверт. Василий Гаврилович сообщал: опытный образец новой дивизионной пушки готов к полигонным испытаниям. Та самая «универсальная», в хорошем смысле, пушка, способная выполнять роль полевого орудия, но при этом бить и по танкам, которую мы с трудом отстояли от зенитных претензий Тухачевского, а потом так долго «пропихивали» через бюрократические рогатки ГАУ.