Страница 219 из 284
Чтобы понять масштаб этой несправедливости и прочность «стеклянного потолка», достаточно одного факта. 4 июня 1919 года, когда она давала свою вступительную лекцию в качестве преподавателя (все еще работающего бесплатно), она представила то, что сейчас известно как теорема Нётер, – работу, выросшую из ее вклада в гонку Гильберта и Эйнштейна за общей теорией относительности. Теорема Нётер объединяет симметрию в природе с универсальными законами сохранения, и некоторые считают ее краеугольным камнем не только общей теории относительности, но и огромной части современной физики, включая физику элементарных частиц. Кто-то считает ее хребтом, на котором держится вся современная физика. Оценив этот труд, сам Эйнштейн позже назовет Нётер самым творческим математиком среди женщин в истории – гениальным, но большую часть жизни работавшим бесплатно.
Брауэр хорошо знает Нётер. Он принимал ее в своей хижине в Бларикюме – однажды она гостила там почти месяц во время поездки в Амстердам. Теперь, когда в 1926 году он приезжает в ее город, она отвечает ему тем же – и втайне надеется примирить его с Гильбертом. Брауэр, Гильберт и еще полдюжины математиков поднимаются по лестнице в ее квартиру. План состоит в том, чтобы направить разговор в русло общих интересов: подбить их на критику другого математика, которого они оба презирают. И это работает. Они злословят. Кивают. Едят. Произносят тосты. Вкусная еда. Любезности. Обстановка становится все дружелюбнее, как вспоминает один из очевидцев. «Успех этого предприятия, несомненно, превзошел наши самые смелые ожидания», – напишет позже один из присутствовавших математиков. Между Гильбертом и Брауэром завязывается оживленная беседа.
В чем причина? В самой ночи? В еде? В алкоголе? В компании? В атмосфере? В обстановке? В их обожаемой коллеге Нётер, принимающей гостей? Как бы то ни было, вечер заканчивается проблеском того, какими коллегами они могли бы стать, вместо того чтобы быть врагами. Но то, что могло бы быть, так и не наступает. Эта ночь ничего не заканчивает. Она становится лишь кратким мигом разрядки в Великой математической войне.
* * *
Почему я продолжаю называть этот по большей части академический спор «войной»? Все просто: они сами так делают. С самого начала люди используют военные метафоры, описывая войну между Брауэром и Гильбертом. Вейль характеризует парадокс Рассела как пограничную стычку и говорит об интуиционизме как о революции. Гильберт отметает работы Брауэра и усилия Вейля по их популяризации как неудавшийся путч, возможно, намекая на провальную попытку переворота, предпринятую Гитлером в 1923 году, – печально известный «пивной путч».
Другие в то время тоже не чураются подобного языка. Выступая перед аудиторией на совместном заседании Математической ассоциации Америки и Американской ассоциации содействия развитию науки в Нэшвилле 29 декабря 1927 года, один эксперт заявляет, что любой присутствующий должен либо сражаться, либо занимать оборону. «Математикам необходимо либо решительно опровергнуть позицию [Брауэра], – говорит он, – либо оставить ту часть поля, что находится под ударом, и отойти на „заранее подготовленные позиции“».
Близость к Великой войне отчасти и превращает Великую математическую войну в то самое позиционное противостояние на истощение, которым она является. И теперь, в 1927 году, вот-вот начнется настоящий артобстрел.
«Лексингтон», «Максвелл», «Бриско», «Темплар»
Вторая половина 1920-х годов – это время первых. В 1927 году Чарльз Линдберг отправляется в свой трансатлантический перелет. Тяжело перегруженный топливом и припасами, самолет при наборе высоты едва не цепляет деревья и телефонные провода в конце полосы. «Над облаками возникло мягкое свечение – первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тьму. Вдалеке над деревьями серебряное крыло нырнуло и исчезло», – сообщает статья в
New York Times
.
1920-е не были временем изобретения массового производства, массмедиа, быстрых кредитов, диких спекуляций и удивительной новой культуры потребления, построенной на моде и технологиях, – но именно в эти годы все это расцветает буйным цветом. Новые автомобили колесят по улицам, гудят и чадят. Те самые исчезнувшие, забытые марки – «Лексингтон», «Максвелл», «Бриско», «Темплар», – перечисленные в книге Фредерика Льюиса Аллена «Только вчера: неформальная история 1920-х». В 1920-х годах прошлое ушло, настоящее стало будущим, а будущее оказалось… ну… скорее горьким, чем сладким.
К началу 1927 года Вейль и Гильберт, по крайней мере, улаживают свои разногласия, и оба заявляют об этом публично. Вейль все еще пытается защищать Брауэра, разъясняя и подчеркивая достоинства интуиционизма. Но это слишком мало и слишком поздно. Гильберт уже забыл ужин у Нётер и видит в своем голландском коллеге все большую угрозу.
В 1927 году Брауэр едет в Берлин и дает серию лекций по основаниям математики, от которых аудитория буквально гудит от возбуждения. Выступления вызывают «значительный переполох», согласно ван Далену. Затем, в начале 1928 года, он читает две лекции в Вене. Сами лекции ничем не примечательны, но удивительно то, что в зале присутствует Витгенштейн. После громкой публикации своей знаменитой книги «Логико-философский трактат» в 1920 году Витгенштейн объявил, что сделал в науке все, что хотел. По его мнению, вопросы, волновавшие его прежде, «решены окончательно и бесповоротно», как напишет в 2003 году голландский математик Деннис Эдвин Хесселинг.
Но после лекции Брауэра в Витгенштейне вновь просыпается вкус к философии. Он решает вернуться к науке после долгой паузы и в ту же ночь с возродившимся интересом начинает набрасывать новые идеи. «Я полагаю, что тот вечер ознаменовал [его] возвращение к серьезным философским интересам и деятельности», – говорит один из очевидцев, согласно Хесселингу.
Брауэр тем временем все еще наслаждается разрядкой, наступившей после ужина у Нётер прошлым летом. Настроенный дружелюбно, он решает навести мосты с Гильбертом и бросить ему кость. Он пишет Гильберту письмо, утверждая, что различия между формализмом и интуиционизмом – это лишь дело вкуса, а не какие-то неподъемные, принципиальные противоречия. Формализм не ошибочен, признает Брауэр, и их разногласия исчезнут. В будущем, предсказывает он, математики будут просто выбирать тот или иной подход в зависимости от своего вкуса.