Страница 196 из 284
Собрание в Наугейме сегодня гораздо больше известно как место, где Альберт Эйнштейн впервые публично защищал свою теорию относительности, популярность которой тогда взрывообразно росла. Но оно интересно и своей политикой. Встреча в Наугейме была организована намеренно в конфликт с другим мероприятием, проходящим в то же время, – VI Международным конгрессом математиков в Страсбурге. Тот факт, что Эйнштейн, Гильберт, Вейль и другие находятся там, а не в Страсбурге, – знамение времени. Всем немецким подданным запрещено посещать VI конгресс в Страсбурге.
Два года назад группа бельгийских, французских, британских и других ученых из стран-союзниц собралась в Королевском обществе в Лондоне и выпустила заявление, призывающее к бойкоту немецких ученых в качестве общего наказания и возмездия за неуточненные, но ужасающие военные преступления.
Зверства, которые потрясли цивилизованный мир!
«Варварское уничтожение собственности, убийства и бесчинства на суше и на море, потопление госпитальных судов, оскорбления и пытки военнопленных оставили на истории виновных наций пятно, которое невозможно смыть простой компенсацией причиненного материального ущерба», – гласило заявление.
Архитектором этой изоляции стал французский математик Шарль Эмиль Пикар, звезда парижской науки, обучавшийся в Сорбонне у прославленного Шарля Эрмита и позже женившийся на его дочери. На довоенной фотографии Пикар предстает светлым ухмыляющимся тихоней с мягким взглядом и большими черными усами с лихо закрученными кончиками. На этом фото он выглядит точь-в-точь как современный хипстер-бариста. «Сделай мне воронку на Боливии, Чак!»
На другом снимке, сделанном спустя годы после войны, Пикар выглядит пугающе иначе. Он старее. Тучнее. Лысее. Но дело не только в коварном персте Времени. Он измотан войной. Потрепан жизнью. Он зол, его хмурый взгляд пронзает насквозь. Что-то изменилось. Те очаровательные закрученные усы исчезли. Теперь он носит короткие усы над верхней губой – «злые усы» – в комплекте с пенсне, застывшей гримасой и жесткими, колючими глазами. Во время войны в характере Пикара произошел надлом. Его сын был убит. И после этого его единственным девизом стало: «Смерть кайзеру!»
* * *
Он был не одинок в своем презрении и скорби. Пусть Франция и победила, часть страны лежала в руинах. Разбомбленная. Пейзаж из разрушенных зданий и сломленных людей. Растоптанные остовы деревьев. Лишенные коры. Задушенные, лишенные жизни. Расщепленные стволы. Раздробленные и сожженные. Надгробия их былому величию. Сломанные ветви, полные тлеющих углей. Ничто не растет во время войны.
Все срезаны, словно колосья во время жатвы!
Как и многие другие, Пикар винил Германию во всем. И разницу между французами и немцами он видел не просто в соперничестве национальной гордости, а в кардинально враждебных мировоззрениях. Французские математики стояли за «освобождение и облагораживание человечества». Немецкая наука была «инструментом его порабощения».
С этим покончено, провозгласил Пикар во время войны. Старые порядки мертвы. Все связи с немецкими математиками должны быть разорваны. Он требовал, чтобы немецких граждан принудительно исключили из международных организаций, чтобы немецких ученых бойкотировали на международных встречах, а немецкий язык запретили как официальный язык журналов и конференций – даже в немецкоязычных частях Швейцарии. Он цитировал кардинала Дезире-Жозефа Мерсье, архиепископа Мехелена, голос бельгийского сопротивления в Великой войне: «Простить определенные преступления – значит стать их соучастником!»
И поначалу Пикар преуспел. Немецким исследователям был закрыт доступ на две трети из 195 международных научных конференций, прошедших с 1920 по 1924 год. Доля работ, опубликованных на немецком, упала с 40 % мировых публикаций в 1909 году до менее чем 30 % в 1929-м. Но самым наглядным примером этой политики исключения стал VI Международный конгресс математиков 1920 года, где Пикар царил как пчелиная матка. Он позаботился, чтобы приглашения рассылались строго ограниченно. Эксклюзивно. Личностям, а не группам. Докладчиков утверждали заранее. Темы лекций были узкоспециальными.
Всё это придало встрече «тяжелую атмосферу», как напишет испанский математик Гильермо Курбера в 2010 году. Сам конгресс получился крошечным: всего 200 участников, в основном французы. Некоторые наблюдатели назвали это
une affaire française
– «сугубо французским делом».
В своей заключительной речи Пикар сказал собравшимся, что, возможно, однажды немецким математикам позволят вернуться. А может, и нет. «Наши преемники решат, позволят ли им когда-нибудь возобновить участие достаточно долгий срок и искреннее раскаяние», – заявил он.
Интернационализм бывает двух видов. Один – теплый, радушный и всеобщий. Другой – холодный, когтистый и элитарный. Первый стремится расширить мир, второй – сжать его до предела. Один объединяет, другой разделяет. Один – это контакт, другой – спазм.
De infinito
Пока противостояние с Брауэром накаляется, Гильберт начинает читать цикл лекций об основаниях математики и своих новых идеях. Он разделяет математику на классические разделы и новую часть, основанную на его формалистском подходе и теории доказательств; в 1923 году он называет ее «метаматематикой», поскольку она изучает саму математику как объект. Это не просто бессмысленное упражнение. В конечном счете она окажется бесценной для практических приложений. Но главная цель Гильберта – обеспечить математике незыблемый фундамент. С его теорией доказательств, утверждает он, это будет достижимо.
Наконец, он разрабатывает то, что станет известно как «программа Гильберта», – сложный и амбициозный набор целей, включающий восемь этапов наступления для освобождения всех ветвей математики от противоречий. Начиная с базовой логики и вычислений, переходя к теории чисел и теории множеств и заканчивая высшей математикой – это был победоносный план с охватом в духе «зацепить локтем Ла-Манш», что от зависти покраснел бы даже великий стратег генерал Альфред фон Шлиффен.
В 1925 году Гильберт представляет зрелую форму своей программы в научной статье. «Окончательное прояснение природы бесконечного стало необходимым, – пишет он в начале, – не просто для частных интересов отдельных наук, но ради чести самого человеческого разума».
* * *