Страница 131 из 284
К концу 1913 года их отношения практически терпят крах. Они планируют встретиться в Риме перед самым Рождеством, но в письмах Берти сообщает шокирующую новость. Он пишет, что встретится с ней, а после увидится с молодой немкой, которая его заинтересовала. Неловко! Когда Берти прибывает в Рим, он направляется в Сикстинскую капеллу, где назначено их рандеву. Там он обнаруживает Оттолайн – вместе с ее мужем, Филипом. Вдвойне неловко! Она ревнует. Берти в ярости. Он заявляет, что предан, и сбегает. Они снова видятся по возвращении в Англию в начале 1914 года. Встречаются. Спорят. Осыпают друг друга упреками. Устраивают упоенно-жестокую ссору. Позже он скажет, что не чувствовал ничего, будто был актером на сцене.
Именно поэтому я подозреваю, что они действительно любили друг друга – пусть странно и нестандартно. Любовь – это не всегда вино и розы. Иногда она больше похожа на нож для выживания. У него есть гладкое, изогнутое лезвие, которое наносит чистый удар в самое сердце, – и злой, ревнивый, зазубренный край, который только вспарывает кожу. Эмоциональные раны наносит именно этот зазубренный край любви.
В марте 1914 года Берти уезжает в тур с лекциями по Соединенным Штатам. Прямо перед отъездом Оттолайн пишет ему письмо. Она говорит, что ни с кем на Земле не могла бы быть более близка. Она с ним – а он с ней. «Эта связь слишком сильна, чтобы когда-либо прерваться, – пишет она. – Ты действительно совершил огромную перемену во мне и по-настоящему важен для меня – не в смысле личных отношений, а в том, как ты взрастил во мне нечто прекрасное, доброе и священное».
Это письмо окрыляет его, и их чувства мгновенно вспыхивают с новой силой.
В этом странная особенность любви – она живуча и непокорна. Она может обновляться снова и снова, ни разу не нуждаясь в оправданиях. Истинная любовь не подается как протест («
Но
я люблю тебя»). Ни как стремление («Я
хочу
любить тебя»). Ни как торжественное подтверждение («
Да
, я люблю тебя»). Ни как дежурное подтверждение («Я
все еще
люблю тебя»). Все эти формы несовершенны. Любовь не нуждается в представлении. Не требует предлогов. Не принимает наречий. И исключает любые грамматические модификации. (Если только вы не женитесь на редакторе журнала.) Истинная любовь стоит особняком – но вместе.
* * *
Весной 1914-го Бертран Рассел прибывает в Штаты в расцвете сил, на пенистом гребне славы и престижа. И это момент его подлинного прибытия – во всех смыслах. Гарвард активно обхаживает его: номинально он здесь, чтобы прочитать цикл гостевых лекций, но у университета есть скрытая цель – переманить его из Кембриджа на пост «главного профессора». И Гарвард пускает в ход все средства. Приемы. Банкеты. Театры. Выставки. Вечеринки в саду. Званые обеды. Сопровождающие показывают ему увитые плющом залы, великолепные частные дома и весь тот роскошный антураж, который может собрать элитный университет. Атмосфера наэлектризована. Публика ослеплена.
Журнал
The Nation
называет Рассела «бесспорно самой авторитетной фигурой» среди нового поколения философов. Кто-то утверждает, что он самый обсуждаемый мыслитель со времен Аристотеля. Сотни людей набиваются в лекционные залы, чтобы послушать его. И он не разочаровывает. Он переработал книгу, которую разнес Витгенштейн, – и с большим эффектом. Он был подготовлен как никогда.
Рассел хочет верить в Америку. Земля возможностей. Благодатная почва, свободная от мелочности, снобов и предрассудков. В Кембридже, штат Массачусетс, он встречает теплый прием со стороны факультета. Гарвард – это центр движения так называемого нового реализма в американской философии. По словам одного эксперта, «Основания математики» Рассела – это Библия данного движения. Люди наперебой стремятся встретиться с Расселом. Собираются толпами. Рассыпаются в восторгах. Выстраиваются в очереди. Замирают в экстазе.
А что же Рассел?
Он, конечно, упивается вниманием. Но к движению нового реализма относится с полным пренебрежением, да и увиденное во время визита его не впечатляет. На гарвардское общество он также изливает потоки презрения. Оно наполнено «богатыми, обжирающимися, эгоистичными, никчемными свиньями», – говорит он.
Рассел называет своих американских коллег варварами. Глупыми. Поверхностными. Скучными. Президента Гарварда А. Лоуренса Лоуэлла он считает «убийственным» занудой. Подводя итог своим впечатлениям, он говорит просто: «Это место – ад».
Что касается Бостона, то этот город Рассел находит невыносимым. Первое впечатление – город уродлив. Второе впечатление – он еще хуже. «Бесконечные невероятно грязные улицы с убогими деревянными домами, и почти всегда по ним с визгом несется трамвай», – пишет он Оттолайн. Его забавляют вездесущие плевательницы и «жесткие, деловитые, не склонные к размышлениям мужчины, снующие туда-сюда и разговаривающие ужасными американскими голосами, – говорит он. – Мне кажется, Бостон – худшее место в Америке».
Впрочем, есть и светлые пятна. Ему нравится общаться с некоторыми студентами – в частности, с третьекурсником по имени Томас Стернз (Т. С.) Элиот, который считается одним из самых блестящих умов университета (сюрприз, сюрприз). Берти обожает Т. С. Но еще больше он обожает жену Т. С., с которой у него позже случится роман.
Возвращение к гомрулю
В Англии Оттолайн с упоением читает письма Берти. Они заставляют ее смеяться. Однако дома обстановка напряженная, и на сей раз не по личным, а по политическим причинам: существует вполне реальная угроза гражданской войны в Великобритании, которая поглощает все силы правительства и грозит его уничтожить.
Несколькими годами ранее глубоко расколотому правительству нужно было провести бюджет вопреки вето палаты лордов, и кабинет премьер-министра Асквита вступил в «брак по расчету» с членами парламента от Ирландии. Асквит охотно согласился на их единственное условие для создания коалиции: продвижение билля о «гомруле» – ирландском самоуправлении. А почему бы и нет? Ирландский гомруль десятилетиями был мечтой Либеральной партии. Это был последний великий нереализованный пункт программы наставника Асквита, Уильяма Гладстона, который пытался протащить закон о гомруле в 1880-х, но потерпел неудачу. Возможно, теперь пришло время, подумал Асквит. Это заложило основу для величайшего внутреннего конфликта, с которым когда-либо сталкивалось его правительство. В 1912–1914 годах Англию и Ирландию раздирали споры о самоуправлении.