Страница 116 из 284
«Будь воля Витгенштейна, Рассел не написал бы ни строчки о религии и морали, – напишет десятилетия спустя биограф Оттолайн Миранда Сеймур. – А будь воля Оттолайн, он бы не писал ни о чем другом».
Влияние Оттолайн сильнее, конечно, вероятно, потому что оно окрашено и сексуальным влечением. В 1912 году Рассел заканчивает еще одну книгу, на сей раз о проблемах философии. Она нацелена как на профессиональных философов, так и на широкую аудиторию, и отлично продается. Около 13 тысяч экземпляров разлетаются с прилавков за первые пару месяцев. Летом 1912 года в Кембридже проходит V Международный конгресс математиков, и Рассел играет роль в его проведении. Альфред Норт Уайтхед делает доклад об их грандиозном труде, «Основаниях математики», а Берти председательствует в философской секции собрания.
«Не могу отделаться от мысли, что все эти математические философы рассуждали бы совершенно иначе, не родись я на свет», – хвастается он. Ему льстит внимание – особенно со стороны американцев. В том же году его избирают президентом Аристотелевского общества, что становится важной вехой в его карьере.
На конгрессе Рассел вновь встречает итальянского математика Пеано, труды которого так вдохновили «Основания математики». «Он обладает совершенно необычайным благородством благодаря своей целеустремленности, – пишет Рассел Оттолайн о Пеано. – Я испытываю к нему глубочайшее почтение». После завершения встречи Рассел начинает мыслить шире о том, что делать дальше. Он начинает задумывать новый проект, который попытается сделать для философии и физики то, что он хотел, чтобы «Основания математики» сделали для логики и математики, – «поженить» их. «Одна лишь мысль об этом заставляет мою кровь бурлить, – говорит он. – Это внезапно делает интересным множество вещей, которые в противном случае меня бы не волновали».
На пороге 1913 года кажется, что дела идут лучше некуда.
Над аптекой
В 1913 году, по ту сторону Ла-Манша, возле хижины на небольшом, окруженном деревьями участке земли на окраине Амстердама, сидит высокий математик с голым торсом. Он сидит на корточках. Он занимается. Он проводит так часы напролет, думая о математике. Он впитывает солнце. Он ест орехи и листья. А ночью, как только стемнеет, ложится в постель и видит сны о математике. Он займет видное место в Великой математической войне и грядущих спорах об основаниях математики, которые разразятся вслед за работой Рассела и Уайтхеда после Первой мировой.
Начало XX века в Нидерландах – захватывающее время для науки. Голландские низины породили немало великих гигантов: ученых Гуго де Фриза, Хендрика Антона Лоренца, Хейке Камерлинг-Оннеса, Йоханнеса Дидерика ван дер Ваальса, Якоба Хендрика Вант-Гоффа и Питера Зеемана – легенд в области биологии, химии и физики.
Гуго де Фриз часто считается первым в мире генетиком. Он разрабатывает ранние теории механизмов передачи генов и вводит термин «мутация». Лоренц и Зееман оба получили Нобелевскую премию в 1902 году за открытие названного в их честь «эффекта Зеемана», объяснив, как электромагнитные спектральные линии расщепляются магнитным полем. Лоренц также разработал фундаментальную физику инвариантности уравнений Максвелла в движущихся системах отсчета, что помогло проложить путь для специальной теории относительности Эйнштейна. Камерлинг-Оннес – первый человек, сумевший сжижить гелий; он также открывает сверхпроводимость, что принесет ему Нобелевскую премию в 1913 году. Любой, кто изучал химию или структурную биологию, знает имя ван дер Ваальса. Он дал свое имя слабым дисперсионным силам между атомами и молекулами в растворе, которые критически важны для химии белков и их сворачивания. А Вант-Гофф открыл стереохимию, создал область физической химии, развил химическую кинетику и ввел понятие химического сродства. Он получил самую первую Нобелевскую премию по химии.
Состояние математики в Нидерландах, по сравнению со всем этим, неплохое, но не выдающееся. Амстердам, безусловно, не Париж, не Берлин и не Геттинген. Но в годы перед Первой мировой он может похвастаться несколькими яркими светилами – включая этого молодого математика, который сияет ярче всех.
Лёйтзену Эгберту Яну (Л. Э. Я.) Брауэру 30 с небольшим, и он достигает вершины математического мира. Вскоре он станет профессором Амстердамского университета. Его вот-вот пригласят в редакционный совет
Mathematische A
– журнала, возглавляемого Гильбертом, лучшего математического издания в мире. После череды удивительных открытий и статей за последние несколько лет Брауэр становится ведущим мировым авторитетом в обретшей новое дыхание топологии. Он совершил потрясающие открытия. Новые методы. Смелые подходы. Теорема о неподвижной точке. Непрерывные преобразования. Степень отображения. Инвариантность размерности.
«Благодаря его гигантским усилиям, – напишет 50 лет спустя немецкий математик Рихард Курант, – топология теперь так же поддается строгой трактовке, как и геометрия Евклида». Некоторые даже считают Брауэра одним из ведущих ученых всех времен, хотя это заявление кажется чересчур смелым. Когда я начал работать над книгой, я спросил одного специалиста по информатике из Нидерландов, что он думает о Брауэре, и выяснил, что он о нем даже не слышал. Математик, которая была другом моего покойного отца, сказала мне, что даже математики знают о Брауэре немного. Зато его любят философы, добавила она.
Одна из причин, почему сегодня он относительно неизвестен, в том, что Брауэр – тот еще чудак. У него глубокие интересы за пределами науки: мистицизм, искусство, философия и нетрадиционные подходы к здоровью. Он также бескомпромиссен, если не сказать немного безумен. При жизни он выводит из себя многих. Другие замолкают рядом с ним, потому что боятся ему перечить. И эта характерная «колючесть» во многом определит события Великой математической войны – дебатов об основаниях математики – в ближайшие годы.
Все, что сделали Рассел и Уайтхед для оснований математики, – лишь разминка перед настоящим кризисом. Главные сражения развернутся только через 10 с лишним лет после выхода «Оснований математики», и биться там будут уже другие герои, включая Брауэра. В 1913 году он – странный спящий агент-одиночка. Революционер от математики, который прячется на самом видном месте.
* * *