Ловчий

Святогор затормозил, вышел из машины и вместе с Никифором поднялся в бункер. С помощью плазменного меча Ловчий быстро пережег заклинивший засов подъёмного механизма. Тяжелая стальная секция понтонного моста со скрипом опустилась на место. Путь на тот берег Свири был свободен.

Затем они вскрыли кованый железный ларец Власова, стоявший в углу бункера. Добыча оказалась богатой — Власов грабил проезжих не один месяц.

В кошель Святогора легли шестьдесят серебряных рублей и два тяжелых золотых рубля с княжеским чеканом. В кузов Броне-Буханки погрузили три запечатанные бочки с армейской соляркой высокой очистки.

А главное — на столе Святогор нашел тяжелый латунный морской компас в дубовом футляре и подробную, отпечатанную на шелке навигационную карту Ладожского Озера и прибрежных секторов.

Марья бегло осмотрела Буханку: на таранном отвале осталась лишь запекшаяся грязь и пара глубоких царапин. Машина была в полном порядке.

Броне-Буханка переехала понтонный мост через Свирь и поднялась по крутому песчаному откосу на северную гряду Тракта. Когда машина миновала гребень холма, вековой сосновый лес внезапно расступился.

Перед героями открылся величественный и суровый вид.

До самого горизонта, насколько хватало глаз, простиралось свинцово-серое, дышащее ледяными полями Ладожское Озеро. Над черной водой гулял штормовой ветер, поднимавший белые гребни волн. На дальних островах полыхали синие огни гидрозащитных вех.

Весенний холод озера веял необъятной силой. Они достигли края северных земель.

Вечером Броне-Буханка встала на ночлег на высоком обрывистом берегу Ладоги.

Снаружи ревел штормовой озерный ветер, а в салоне бронехода раскалилась докрасна чугунная буржуйка. Дед Никифор заварил чай с брусничным листом, Марья аккуратно раскладывала на столе трофейную шелковую карту.

Никифор крутил в руках навигационный компас, поглядывал на спокойного Святогора и наконец не выдержал:

— Ты, барин, на мосту с Власовым даже не засомневался. Сразу понял, что он договариваться не станет. Откуда у тебя в твоем-то возрасте такая проницательность? Будто ты полвека на Тракте прожил и всю человеческую грязь перебрал.

Святогор отхлебнул горячего чая, положив руки на колени, и впервые суховато, ровно заговорил о себе:

— Мое детство прошло в усадьбе Рода Громовых в Московском Полисе, дед. По обычным меркам у меня было все, о чем смерд мечтать не смеет. Шелковые кафтаны, лучшие учителя, доступ к плазменным жилам и личная охрана.

Святогор чуть прищурился, глядя на пламя буржуйки:

— Но я рано научился смотреть глубоко. Мне было четырнадцать, когда я понял — у меня нет ни одного друга. Все эти барчата, что улыбались мне и звали на охоту, крутились рядом только ради влияния Громовых. Им нужны были наши плазменные патенты, протекция моего отца и золото. А когда в пятнадцать лет меня попытались подставить в боярской интриге — те самые «друзья» сдали меня за полчаса, даже не поморщившись.

Святогор перевел взгляд на Никифора:

— В Полисах люди гниют под фальшивыми улыбками, дед. В шелке выхаживают, а внутри — та же Навь, только без инея. Поэтому в двадцать лет я забрал свой плазменный меч, сел в машину и ушел на Тракт. Пять лет так скитаюсь. На Тракте всё честно: Навь не притворяется твоим другом. А человек здесь ценится не за герб, а за то, как он держит штурвал и сколько забивает заклепок.

Дед Никифор и Марья молча слушали его.

Теперь старику и девушке стало окончательно понятно, почему этот двадцатипятилетний Ловчий обладал глазами и разумом матерого ветерана, прошедшего сквозь огонь и воду.

— Честно сказал, барин, — тихо молвил Никифор, подкладывая полено в печку. — За это мы с тобой и держимся.

Святогор развернул на столе шелковую карту Ладожского Озера.

Кошель за его поясом был полон серебра и золота, в баках стоял трехмесячный запас военной солярки, а под ними был закованный в броню надежный стальной дом.