Страница 56 из 82
При Адриане и Героде Аттике Афины, казалось, вновь обрели свое великолепие. В 167 году новой эры, во время Панафиней, восхваление города было поручено одному из самых известных риторов того времени, настоящей звезде среди лекторов — Элию Аристиду. Его Παναθηναϊκός λόγος («Похвала Афинам», «Панафинейская речь») словно нажимает на все клавиши хвалебного подобострастия. Она упоминает о волнующем экстазе, охватывающем прибывающих в Афины по морю, через Киклады или Спорады, — острова, которые являются для города тем, чем «монументальные порталы являются для королевских дворцов»:
Нелегко описать удовлетворение, радость, очарование, охватывающие приезжающих в Афины, будь то торговцы, ремесленники или путешественники на отдыхе. […] Душа заранее очищается, возвышается и возвеличивается, готовясь к видению Афин, как адепт готовится к священным таинствам. Глазам открывается свет, что ярче любого другого света […]: зрелище, предстающее предстает перед нами, напоминает радостный сон, и такие красоты окружают корабль со всех сторон и сопровождают его по мере приближения к Аттике, что возникает ощущение, будто ты не высаживаешься на берег, а исполняешь последнее движение какого-то танца.
Затем Элий Аристид крылатыми фразами прославляет плодородие своей земли, величие гор, чудесное «бракосочетание» земли и моря, случившееся в Аттике. Он восхваляет древнюю историю города, благословленного богами, его филантропию, его щедрость в приеме просителей, его вклад в прогресс человечества. Он подробно воспевает славные деяния афинян во время персидских войн. Но наивысшего расцвета Афины, по его мнению, достигли под римским владычеством:
«Их состояние таково, что вряд ли кто стал бы просить променять нынешнюю их судьбу на древнюю». Сегодня, заключает ритор, город воплощает в себе всю красоту и совершенство — это «Акрополь Греции».
Конечно, не стоит воспринимать такие похвалы буквально — сам хвалебный жанр склонен к преувеличениям. Точно так же не стоит наивно верить и в противоположную риторическую стилистику, которая изображает Афины как город, пришедший в упадок и уже не соответствующий своей древней славе. Как мы читаем, например, несколько столетий спустя в письме Синезия Киренского к своему брату: «В Афинах теперь не осталось ничего заслуживающего почитания, кроме славных названий! […] Афины, некогда бывшие пристанищем мудрых, ныне славятся лишь искусством приготовления меда». И это правда — Синезий пишет около 400 года. Много воды утекло с тех пор в реках Аттики. Времена великолепия Адриана давно прошли. Город уже пережил разрушения, принесенные варварами, начиная с нашествия герулов в 267 году, в то время как культ Зевса и Афины уступал место новой религии Христа. Синезий нашел афинские философские школы значительно уступающими александрийским, где он учился неоплатоническому учению у великой Гипатии, которой оставался предан всю свою жизнь. К странным парадоксам неспокойного мира поздней античности относится то, что Синезий впоследствии был назначен епископом, а Гипатия погибла, разорванная на части толпой христианских фанатиков.
Несколькими десятилетиями ранее два блестящих молодых человека, чьи судьбы кардинально разошлись впоследствии, вместе изучали философию в Афинах. Одному, Юлиану, представителю династии великого Константина, суждено было стать императором — во время своего правления он пытался восстановить языческие культы, да так, что вошел в историю с унизительным прозвищем Отступник, которое давали тем, кто отрекался от истинной веры. А другой, Григорий, родившийся в Назианзе (Ναζιανζός), небольшом городке в Каппадокии, стал отцом Церкви: он первый святой, чьи мощи были помещены в Ватикане рядом с мощами апостола Петра. Противостояние, перешедшее впоследствии в столкновение между этими двумя людьми, получившими образование в Афинах, характеризует один их важнейших узловых моментов в сложной метаморфозе античной культуры на рубеже между язычеством и христианством. Григорий и Юлиан учились в одних и тех же школах, были воспитаны в одной и той же культуре и читали одни и те же книги. Но в итоге они оказались «по разные стороны баррикад». Ораторские выступления Григория против Юлиана очень жестки. Он говорит, что с самого начала, когда познакомился с ним в Афинах, знал, что этот мальчик из рода Константина, всегда беспокойный, возбужденный, не способный стоять на месте больше минуты, с «нетвердой шеей»
[78]
[«По мне, не предвещали ничего доброго: шея нетвердая; плечи движущиеся и выравнивающиеся; глаза беглые, наглые и свирепые; ноги, не стоящие твердо, но сгибающиеся; нос, выражающий дерзость и презрительность; черты лица смешные и то же выражающие; смех громкий и неумеренный; наклонение и откидывание назад головы без всякой причины; речь медленная и прерывистая; вопросы беспорядочные и несвязные; ответы ничем не лучшие, смешиваемые один с другим, нетвердые, не подчиненные правилам… Тогда же, как увидел это, сказал я: „Какое зло воспитывает Римская империя!“ — и, предрекши, желал быть ложным прорицателем». Святитель Григорий Богослов, «Второе обличительное слово на царя Юлиана». Цит. по: Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, архиепископа Константинопольского: Т. 1–2. СПб.: Изд. П. П. Сойкин, [1912].]
, станет позором для Римской империи.