Тот, кто разбит, всегда найдёт путь назад

Глава 40. Ночь накануне

Сороковой день начался с дождя — мелкого, нудного, сеющегося с неба водяной пылью. Лагерь «Сосновый шторм» снова погрузился в серую мглу, но теперь это никого не пугало. Все привыкли. Все ждали финала.

Лиза проснулась поздно — солнце уже перевалило за полдень, но за тучами этого было не видно. Олег сидел на своей кровати и смотрел на неё. Просто смотрел. Его тёмные глаза были мягче обычного, и в них горел тот самый огонь, который она научилась распознавать.

— Давно ты так? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Час. Может, два. Ты спала и улыбалась.

— Приснилось что-то хорошее.

— Что?

— Ты.

Он моргнул, и на его лице промелькнуло что-то — не улыбка, скорее тень удивления. Он всё ещё не привык, что она говорит такие вещи вслух. И, наверное, никогда не привыкнет.

— Завтра последний день, — сказал он. — Послезавтра — отъезд.

— Я знаю.

— И я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь.

Лиза села на кровати, обхватив колени. Его голос звучал иначе — ниже, глубже, с той самой хрипотцой, от которой у неё всегда перехватывало дыхание.

— Что ты задумал?

— Увидишь. После отбоя.

День прошёл как в тумане. Она пыталась читать, но строчки плыли перед глазами. Она думала о том, что он сказал. «Я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь». И о том, как он смотрел на неё утром — не как на человека, которого нужно защищать, а как на женщину, которую он хочет.

Олег был занят — помогал Кириллу с какими-то последними делами. Она видела его мельком: на завтраке, на обеде. Он кивал ей, но не подходил. И это ожидание — долгое, томительное — разжигало внутри что-то горячее и тревожное.

Вечером, когда лагерь затих и отбой прозвучал в последний раз, Олег вернулся в комнату. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его глаза были тёмными, и в них горел тот самый огонь, который она видела в столовой, когда он целовал её при всех. Но теперь он не сдерживался.

— Ты готова? — спросил он.

— К чему?

— Ко мне.

Он отлепился от двери и подошёл к ней. Медленно, как зверь, который даёт жертве время передумать. Но она не хотела передумывать. Она хотела его. Всего. С первой минуты. С того самого дня, как он сказал: «Добро пожаловать в ад, Степанова».

Он остановился в шаге от неё. Близко. Слишком близко. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, и запах мяты, и что-то ещё — мускусное, мужское. Его грудная клетка вздымалась часто и тяжело.

«Я не могу больше ждать, — стучало у него в висках. — Я ждал пять недель. Пять недель я смотрел на неё и представлял. Как она дышит. Как она закрывает глаза. Как она произносит моё имя — не „Дракон“, не „Олег“, а как-то по-своему. Она даже не знает, что делает со мной. Не знает, сколько раз я лежал без сна и сжимал кулаки, чтобы не подойти. Чтобы не коснуться. Чтобы не сорваться. Сегодня — всё».

Он взял её за подбородок — не грубо, но властно. Пальцы легли на скулу, и большой палец прошёлся по нижней губе. Лиза перестала дышать.

— Я хочу тебя, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Я хочу тебя с той самой ночи, как ты закричала во сне, и я принёс тебе воду. Я хотел тебя каждую минуту. Каждую секунду. И я больше не могу ждать.

— Так не жди, — прошептала она.

И он сорвался.

Он прижал её к себе, и она почувствовала всё — каждую мышцу, каждый сантиметр его тела, напряжённого до предела. Его руки скользнули по её спине, зарылись в волосы на затылке. Он целовал её — не так, как утром, не так, как в столовой. Глубже. Жёстче. Отчаяннее. Его язык проник в её рот, и она ответила — так же жадно, так же голодно.

«Господи, какая же она хрупкая, — билось в его голове. — Я чувствую каждую косточку под ладонями. Я мог бы поднять её одной рукой. Я хочу быть осторожным. Я должен быть осторожным. Но она так отвечает... так прижимается... Я теряю контроль. Я теряю его с ней всегда».

Его ладонь скользнула под её футболку и замерла на обнажённой спине. Кожа к коже. Лиза выгнулась ему навстречу и услышала, как он застонал — низко, хрипло, почти зверино. Он прижался лбом к её лбу.

— Если мы не остановимся сейчас... — выдохнул он.

— Мы не остановимся.

— Ты уверена?

— Я никогда не была уверена ни в чём. Кроме этого.

Он поднял её. Одним движением. Она обхватила его ногами за пояс, и он прижал её к стене. Его губы скользнули по её шее, ключицам, плечу. Футболка полетела на пол. Его футболка — следом. Она впервые увидела его без одежды — широкие плечи, рельефные мышцы, шрам на лопатке. И жетон, который всё ещё висел на груди.

Он опустил её на кровать. Склонился над ней, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Его глаза были совсем близко — тёмные, расширенные, полные того самого огня, который она теперь знала.

— Ты моя, — сказал он, и это был не вопрос.

— Твоя.

Он наклонился к её уху, и его шёпот обжёг кожу:

— Я хочу запомнить тебя. Каждую секунду. Каждый вдох.

И ночь сомкнулась над ними.

Позже они лежали в темноте. Дождь за окном стих. В комнате было тепло, и пахло ими — мятой и чем-то ещё, новым, что родилось этой ночью. Олег обнимал её, и его дыхание было глубоким и ровным.

— Ты как? — спросил он хрипло.

— Жива. Кажется.

— Я сделал тебе больно?

— Нет. Ты был... — она запнулась, подбирая слово. — Ты был всем.

Он выдохнул и закрыл глаза. На его губах промелькнула тень улыбки.

— Я боялся.

— Чего?

— Что не смогу сдержаться. Что сорвусь. Что испорчу всё.

— Ты не испортил. — Она поцеловала его в плечо. — Ты лучшее, что со мной случилось.

Он открыл глаза и долго смотрел на неё. Потом провёл ладонью по её волосам — нежно, едва касаясь.

— Завтра последний день, — сказал он. — А потом — всё остальное.

— Ты не передумал?

— Я похож на того, кто передумывает?

Она улыбнулась и прижалась к нему крепче. Дождь за окном стих окончательно. В комнате было тепло, и пахло ими.

Утром на тумбочке стоял стакан воды и лежала записка: «Ты моя. И я тебя никому не отдам».

Лиза прижала записку к губам и закрыла глаза. Это было больше, чем «люблю». Это было обещание.