Страница 66 из 79
Глава 38. Искренность
Тридцать восьмой день начался без привычного горна. Лагерь пробуждался неторопливо, будто сопротивляясь новому дню. Лиза открыла глаза и тут же ощутила: сегодня всё достигнет своей развязки.
Олег уже бодрствовал. Он стоял у подоконника, устремив взгляд в серое небо. Плечи расправлены, челюсть плотно сжата — он напоминал бойца перед решающим поединком.
— Ты давно не спишь? — спросила Лиза, приподнимаясь на кровати.
— Часа два.
— Думал?
— Да.
Она подошла и встала рядом. Перед глазами раскинулся знакомый пейзаж: прогулочная дорожка, высокие сосны, хмурое небо. За эти дни он стал почти родным.
— Что бы ни случилось сегодня, — произнесла она твёрдо, — мы вместе.
Олег обернулся и посмотрел на неё. В его взгляде читалось нечто новое — не слепая ярость и не парализующий страх, а спокойная, непоколебимая решимость.
— Я знаю, — ответил он. — Поэтому мне не страшно.
На тумбочке по-прежнему стоял стакан воды. Сегодня записки не оказалось. Вместо этого Олег взял её руку и сжал — крепко, почти до боли.
День промелькнул, словно в дымке. В памяти Лизы остались лишь разрозненные фрагменты: молчаливый завтрак; Аня, которая подошла и тихо сказала: «Я буду там»; Владлен и Марк, сидевшие рядом с Олегом и о чём‑то негромко переговаривавшиеся.
Роза нигде не появлялась. Мира тоже. Весь лагерь понимал: они что‑то замышляют.
Вечер подкрался незаметно. Солнце скрылось за соснами, и лагерь окутали синие сумерки. У флагштока разожгли костёр — огромный, выше человеческого роста. Отряды неспешно собирались вокруг, занимая места полукругом. «Шторм» расположился вместе — Владлен, Марк, Аня и ещё несколько ребят.
Олег сел перед Лизой — буквально так, чтобы она видела лишь его спину. Широкую, напряжённую, надёжно заслоняющую от всего остального мира.
Роза и Мира появились последними. Роза была в тёмном, волосы распущены. В руках она держала ту самую тетрадь в клетку. Мира несла за ней стул и поставила его в центре круга.
Роза уселась, открыла тетрадь и без лишних предисловий начала читать. Но на этот раз она выбрала иные страницы.
— «Сегодня я впервые увидела его. Он стоял у флагштока, и все вокруг боялись. А я — нет. Сама не понимаю почему. Он посмотрел на меня, и внутри что‑то оборвалось. Я никогда не встречала таких глаз — тёмных и пугающих, но почему‑то… тёплых. Я ненавижу его. И боюсь. Но ещё сильнее боюсь, что он перестанет на меня смотреть».
Толпа ахнула. Кто‑то не сдержал присвиста. Лиза невольно вздрогнула и бросила взгляд на Олега. Его плечи напряглись, спина словно окаменела.
«Она написала это в первый день, — пронеслось в сознании Олега. Он сидел неподвижно, но внутри всё перевернулось. — Она боялась, что я перестану смотреть. Она, которая не дрогнула ни перед Розой, ни перед Семёном, ни перед всем лагерем, — боялась лишь этого. Господи, Лиза… Ты даже не представляешь. Я не мог отвести взгляд с той самой секунды. С того момента, как ты сказала, что я буду спать на полу».
Он стиснул кулаки на коленях. Лиза находилась за его спиной, и он отчётливо понимал: она слышит каждое слово.
Роза перевернула страницу.
— А вот ещё: «Олег принёс мне воду ночью. Я притворилась спящей. Он постоял рядом и ушёл. Я уловила его запах — мята и что‑то ещё. И впервые за долгое время мне не было страшно».
Смешки постепенно затихли. Тишина сделалась почти осязаемой. Лиза почувствовала, как пылают её щёки. Это были её самые сокровенные мысли, записанные лишь для себя. И теперь их слышали все.
«Она запомнила запах, — билось в висках у Олега. — Мой запах. Мята и что‑то ещё. Притворилась спящей, а сама впитывала момент. И записала об этом. Как о чём‑то значимом. Как о том, что подарило ей покой. Я думал, просто приношу воду. А на самом деле…»
— И последнее, — провозгласила Роза, явно наслаждаясь моментом. — Моё любимое: «Я не знаю, что со мной. Я ненавижу его. И одновременно… хочу, чтобы он всегда был рядом. Наверное, я схожу с ума».
Она захлопнула тетрадь и развела руками.
— Вот вам и Степанова. Тихая, скромная новенькая. А на деле — сама не знает, чего хочет. Ненавидит и любит. Боится и мечтает. Вы бы доверились такому человеку? Я — нет.
В повислой тишине отчётливо слышалось потрескивание дров. Лиза не отрывала взгляда от спины Олега. Его плечи больше не казались каменными — они слегка дрожали. Не от страха. От ярости. И от чего‑то ещё.
Он медленно поднялся — словно зверь, взвешивающий, стоит ли бросаться в атаку. Повернулся к Розе и сделал шаг вперёд.
— Ты закончила? — произнёс он, и голос его звучал ниже обычного.
Роза открыла рот, но он не дал ей вставить ни слова.
— Ты обнародовала её дневник. Её личные мысли. То, что она доверяла бумаге в три часа ночи, думая, что никто не увидит. Ты украла это. Выставила напоказ. И называешь это искренностью?
Он окинул взглядом притихшую толпу.
— Это не искренность. Это подлость. А теперь послушайте мою искренность.
Он обернулся к Лизе и протянул руку — ту самую, с сбитыми костяшками.
— Я не мастер слов, — его голос разнёсся над лагерем. — Никогда им не был. Но я точно знаю одно. Ты — самый смелый человек из всех, кого я встречал. Ты выстояла там, где другие сломались бы. И ты до сих пор здесь. Рядом со мной. И я не позволю никому — ни Розе, ни кому‑либо ещё — использовать твои слова против тебя.
Он выпрямился и снова повернулся к Розе.
— Ты довольна? Ты хотела уничтожить её. Но добилась обратного. Теперь все видят, кто ты на самом деле. Воровка. Лгунья. Человек, у которого нет ничего своего, поэтому она крадёт чужое.
Роза побледнела. Её зелёные глаза расширились. Она попыталась что‑то сказать, но Олег уже отвернулся. Взял Лизу за руку и повёл прочь от костра.
Толпа расступалась перед ними. Никто не смеялся. Никто не перешёптывался. Лишь треск дров и крики ночных птиц нарушали тишину.
Роза осталась в центре круга. Вокруг неё царила тишина — не сочувственная, не осуждающая. Пустая. Люди вставали и уходили, не глядя на неё. Мира что‑то говорила, но Роза не слышала.
«Я прочитала это, — думала она, уставившись на тетрадь. — Я считала, что это станет оружием. Думала, все увидят её слабость. А они увидели… что? Что она влюбилась в него с первого взгляда? Что записывает о нём, как о единственном, кто подарил ей тепло? Я сама сделала ей признание перед всем лагерем. Выставила себя воровкой, а её — той, кто любит. И он… он встал и сказал это. При всех. Не ей — мне. Всем».