Тот, кто разбит, всегда найдёт путь назад

Глава 33. На излом

Тридцать третий день начался с того, что Олег впервые не поставил стакан.

Лиза проснулась, как всегда, рано. За окном едва брезжил рассвет, и в комнате было тихо — только слышно, как ветер перебирает хвою. Она потянулась к тумбочке, ещё толком не проснувшись, — и пальцы упёрлись в пустую деревянную поверхность. Ни стакана, ни записки. Только тонкий слой пыли, который она невольно размазала, проведя рукой.

Она села на кровати, обхватив колени руками. За тридцать два дня она успела привыкнуть к этому безмолвному ритуалу. Стакан воды был не просто водой. Он был доказательством. Обещанием. Тем, что говорило: «Ты не одна». А сегодня — пусто.

Олег уже ушёл — его кровать была заправлена всё с той же безупречной, почти военной чёткостью. Цепь с жетоном исчезла вместе с хозяином. Лиза попыталась убедить себя, что он просто забыл. Устал. Замотался. Но внутренний голос, который никогда не врал, нашёптывал другое: что‑то случилось.

Она заглянула под подушку. Записки, конверт с фотографией, дневник — всё на месте. Она выдохнула, но тревога никуда не ушла.

За завтраком она искала его глазами. Олег сидел с Владленом и Марком, склонившись над каким‑то планом, и ни разу не взглянул в её сторону. Роза сидела во главе стола, прямая, как струна. Мира что‑то записывала в блокнот. Но сегодня их игнорирование было особенным — театральным. Будто они специально не смотрели на неё, чтобы она чувствовала: что‑то вот‑вот произойдёт.

Именно в это время, пока Лиза была в столовой, в седьмую комнату проскользнула тень. Мира вышла из‑за стола, сославшись на головную боль, и, убедившись, что коридор пуст, вошла в комнату. Замков здесь не было, а скрипучая дверь была предусмотрительно смазана Розой ещё накануне. Она быстро подошла к кровати Лизы, запустила руку под подушку и вытащила потрёпанную тетрадь. Конверт с фотографией она не тронула — только дневник. Сунула его под кофту и выскользнула обратно.

Вся операция заняла меньше минуты. Когда Лиза вернулась в комнату, ей показалось, что подушка лежит не совсем ровно, но она списала это на собственную паранойю.

После завтрака к ней подошёл Егор. Он держался с привычной уверенностью, но в уголках глаз залегли тени, а улыбка получилась натянутой.

— Степанова, — негромко позвал он. — Можно тебя на минуту?

— Что такое?

— Роза сегодня что‑то задумала, — сказал он, засовывая руки в карманы. — Мира выходила во время завтрака. Вернулась довольная. Очень довольная.

— К чему ты это мне говоришь? Ты же с ними.

Егор чуть склонил голову набок, будто взвешивая слова.

— Я с ними, — согласился он. — Но я люблю, когда игра длится долго. А Роза, кажется, хочет поставить шах и мат слишком быстро. Это скучно.

Лиза посмотрела ему в глаза. В них не было сочувствия — только холодный расчёт. Но и лжи тоже не было. Он не спасал её. Он просто вёл свою партию.

— Ты чудовище, — сказала она тихо.

— Возможно, — он пожал плечами. — Но я хотя бы честен в этом.

Он развернулся и ушёл. А Лиза бросилась в комнату. Подбежала к кровати, запустила руку под подушку. Записки. Конверт. А дневника нет. Пусто.

Она опустилась на колени перед кроватью, сжимая в руках пустой конверт. В груди что‑то оборвалось. Мир вокруг стал слишком громким и слишком тихим одновременно.

Олег ждал её у дуба. Он стоял, прислонившись спиной к шершавому стволу, и крутил в пальцах жетон. При виде Лизы он выпрямился — не резко, а плавно, как зверь, который почуял приближение своего человека.

— Что случилось? — спросил он, сразу заметив её состояние.

— Дневник, — выдохнула она. — Его нет. Я была на завтраке, а когда вернулась…

Он замер. Всего на секунду. Потом она увидела, как его пальцы сжали жетон. Костяшки побелели.

— Роза, — сказал он. Это был не вопрос.

— Больше некому. Егор сказал, что Мира выходила во время завтрака. Она была довольна.

— Значит, они хотят устроить представление. — Его голос прозвучал низко и ровно, но в нём была та самая подавленная, сжатая до предела ярость. — Я не дам им это сделать.

— Ты не можешь остановить каждое слово.

— Могу попробовать остановить тех, кто их произносит.

Она шагнула к нему. Он не обнял её — это было не в его стиле. Но его рука легла на её плечо. Тяжёлая, горячая, надёжная.

— Я не хочу, чтобы ты лез в это один, — прошептала она.

— Я не один. У меня есть ты. Этого достаточно.

Они стояли под дубом, и ветер трепал ветки, и где‑то вдалеке кричали чайки. Олег смотрел на неё, и в его глазах она видела не только ярость. Что‑то ещё. То, что он никогда не называл, но что она уже научилась читать без слов.

В комнате на втором этаже Роза листала дневник. Он лежал перед ней — простая тетрадь в клетку, с загнутыми уголками и мелкими, убористыми строчками. Мира сидела рядом на краю кровати и молча наблюдала.

— Вот это, — сказала Роза, указывая на абзац. — «Я не успела сказать ей, что люблю её. И это никогда не пройдёт». Это мы прочитаем первым.

— А потом?

— А потом — то, что она написала после того, как мы её навестили. — Роза улыбнулась уголком губ. — Пусть все узнают, что она чувствует на самом деле.

— Когда? — спросила Мира.

— Завтра, — сказала Роза, и её зелёные глаза блеснули в свете настольной лампы. — Завтра вечером, на общем сборе. И прежде чем я начну читать, я сделаю кое‑что ещё. То, чего никто не ожидает.

Мира подняла глаза.

— Что именно?

— Увидишь, — сказала Роза. В её голосе прозвучало столько ледяного предвкушения, что Мира не стала переспрашивать.

Она закрыла тетрадь и провела ладонью по обложке — почти нежно, словно гладила любимую вещь. Потом поднялась, подошла к окну и посмотрела на дорожку, ведущую к третьему корпусу.

— Завтра всё изменится, Степанова, — прошептала она. — Ты просто ещё не знаешь насколько.

Ночью Лиза долго не могла уснуть. Она лежала на боку и смотрела в темноту, где смутно угадывался силуэт Олега. Он лежал на спине и тоже не спал.

— Ты думаешь о завтра? — спросила она.

— Да.

— Что ты будешь делать?

— То, что должен. Если они попробуют зачитать твой дневник, я остановлю их.

— Ты не знаешь, на что способна Роза. Она что‑то придумала. Что‑то, чего мы не ожидаем.

— Мне всё равно, что она придумала. — Он повернул голову, и в лунном свете она увидела его профиль — резкий, словно вырубленный из камня. — Я не дам ей тебя тронуть. Словами или как‑то ещё. Хватит.