Страница 3 из 79
Раздевшись до футболки и шорт, Лиза забралась под одеяло. Ткань пахла казённой стиркой и чем то чужим. Она натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Под подушкой лежала фотография мамы — она чувствовала её даже сквозь наволочку, как тёплый уголёк, который ещё не погас.
Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота и привычный гул в ушах. Потом — шёпот. Мамин голос.
— Лизонька…
Она стояла на больничном крыльце. Дверь перед ней — высокая, белая, облупленная. Мамин голос звал её из за двери, но Лиза не могла войти. Ноги приросли к асфальту. Она тянула руку, пыталась дотянуться до ручки, но дверь отдалялась, отдалялась, и голос становился тише…
— Мама!
Лиза проснулась от собственного крика.
Она села на кровати, задыхаясь. Сердце колотилось где то в горле. Футболка прилипла к спине. Простыня сбилась в комок. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные полосы.
И тишина. Абсолютная.
А потом — скрип пружин с другой половины комнаты.
Лиза замерла. Медленно, очень медленно перевела взгляд влево.
Олег лежал на своей кровати, закинув одну руку за голову. Он не спал. Смотрел на неё — в темноте глаза казались двумя чёрными провалами, без дна, без эмоций.
Молчание растянулось на целую вечность.
— Кошмары? — спросил он наконец. Голос прозвучал глухо, без насмешки.
Лиза не ответила. Прижала ладонь к губам, пытаясь унять дрожь. Он слышал. Он слышал, как она кричала. Наверняка слышал, что именно она кричала.
— Я не… — начала она и осёклась.
— Врёшь, — оборвал он спокойно.
Снова тишина. Лиза опустила глаза и уставилась на свои колени, обтянутые сбитой простынёй. Поздно отпираться. Поздно притворяться сильной.
— Это просто сон, — прошептала она.
— Сны не просто так.
Скрипнула кровать. Олег сел, свесив ноги на пол. Лунный свет упал на его плечи, очертил линию челюсти, серебряную цепь на шее. Он не приближался — просто сидел напротив, и в этом было что то почти человеческое.
— Кого звала? — спросил он, глядя не на неё, а куда то в стену.
Лиза сглотнула. В висках стучало. Слова царапали горло, не хотели выходить наружу.
— Не твоё дело, — выдавила она.
Олег медленно повернул голову. Их взгляды встретились. И впервые за всё время в его глазах не было ни холода, ни угрозы. Только странное, непонятное ей внимание. Так смотрят на равного. Так смотрят на того, кто прошёл через что то похожее.
— Мать? — бросил он коротко.
Лиза вздрогнула. Откуда? Откуда он мог знать? Она не говорила. Не рассказывала никому. Ни Кириллу, ни девчонкам, ни даже отцу, который и слушать бы не стал. Но он знал. Просто знал — и всё.
— Откуда ты… — начала она, но Олег перебил:
— Сам догадался, — он снова уставился в стену, будто разговор давался ему с трудом. — Мёртвых не зовут просто так.
Она не нашлась с ответом. Слова застряли в горле, острые, как битое стекло. Он сказал это так спокойно, будто говорил о погоде. И от этого спокойствия стало ещё больнее.
— Отец? — спросил Олег. — Ушёл или умер?
— Ушёл, — прошептала Лиза, не понимая, почему вообще отвечает. — После похорон. Сплавил меня сюда.
Драконов кивнул каким то своим мыслям. Помолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене да далёкими криками с улицы.
— Мой тоже ушёл, — вдруг произнёс он. — Только раньше. Когда мне было двенадцать. Не просто ушёл — сбежал. Бросил нас с матерью одних. А через год она заболела. Рак. И я остался совсем один.
Лиза слушала, затаив дыхание. В его голосе не было жалости к себе — только сухая констатация фактов. Будто он рассказывал не о своей жизни, а о чём то чужом, далёком.
— Почему ты мне это говоришь? — тихо спросила она.
Олег пожал плечами:
— Потому что ты кричала во сне. Потому что я слышал. Потому что… — он запнулся, будто подбирая слова, — потому что иногда проще сказать это кому то, кто тебя ненавидит. Чем тому, кто любит.
В груди у Лизы что то дрогнуло. Ненависть? Она и правда его ненавидела? Или это была просто защитная реакция — страх перед кем то сильным, непредсказуемым, опасным?
— Я не ненавижу тебя, — неожиданно для самой себя сказала она.
Олег усмехнулся — на этот раз без горечи, почти по доброму:
— Ну надо же. Прогресс.
Он встал, подошёл к раковине в углу комнаты — единственной привилегии их двухместной каморки — и наполнил стакан водой. Вернулся. Поставил стакан на её тумбочку.
— Пей. И спи. Отбой был час назад.
— Ты… не будешь смеяться надо мной? — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык.
Он остановился у своей кровати, взялся за край одеяла:
— Зачем? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты сама неплохо справляешься.
И лёг. Повернулся к ней спиной — широкой, твёрдой, как щит. Через минуту его дыхание стало ровным.
Лиза сидела в темноте, смотрела на стакан воды, и в груди что то медленно, мучительно разжималось. Она не заплакала. Но впервые за долгое время ей показалось, что кто то в этом мире не считает её пустым местом. Даже если этот кто то — её личный кошмар.
Она допила воду. Легла. Завернулась в одеяло, чувствуя, как холод постепенно отступает. За шторой занимался серый рассвет, но Лиза уже спала. Без снов. Без шёпота. Как не спала уже много месяцев.
Проснулась она поздно. Солнце било в окно, по коридору топали, где то орал горн. На тумбочке стоял пустой стакан. Олега в комнате не было. Его кровать была заправлена с той же безупречной точностью, что и вчера. Ни складки, ни следа присутствия.
Лиза села и потянулась. Тело ныло после неудобного матраса, но голова была на удивление ясно. Она посмотрела на стакан. На пустую тумбочку. На край своей подушки, под которой всё ещё лежала фотография.
Он не смеялся над ней. Он не рассказал никому.
И он оставил воду.
Лиза улыбнулась — чуть заметно, краешком губ. Может, эта смена всё таки будет не такой ужасной?