Страница 2 из 79
Глава 1. Комната
Лиза вернулась в корпус, когда солнце уже почти село. Фонари на территории ещё не зажгли, и дорожка тонула в густых синих сумерках. В окнах третьего корпуса горело всего несколько огней — остальные обитатели ещё торчали у костровой или шлялись где то между столовой и спортплощадкой. Она шла быстро, почти бежала, хотя никто не гнался. Просто хотелось спрятаться. Закрыть за собой дверь и хотя бы на час притвориться, что этого лагеря не существует.
В коридоре пахло сырой штукатуркой и чужим потом. Где то наверху орал магнитофон, хлопали двери, но всё это доносилось приглушённо, как сквозь вату. Лиза остановилась перед дверью с цифрой «7», перевела дыхание и толкнула её плечом.
В комнате ничего не изменилось. Её половина всё так же сиротливо пустовала: голая кровать, голая тумбочка, серое окно без занавесок. Чужая половина дышала порядком. Она не удержалась и снова бросила взгляд на тумбочку Драконова. Цепь исчезла. Он забрал её.
Лиза скинула кроссовки, не развязывая шнурков, — один так и остался торчать, как хвостик. Села на кровать. Пружины жалобно скрипнули под ней. Сумка валялась на полу — она не стала разбирать вещи. Просто вытащила конверт, который прятала на самом дне, под свитером и джинсами. Плотная бумага, уголки замялись от постоянного таскания туда сюда. Из конверта выскользнула фотография.
Мама.
Лиза провела пальцем по глянцевой поверхности. Снимок был старым, сделанным лет за пять до её смерти. Мама сидела на крыльце их старого дома и смеялась, запрокинув голову. Ветер трепал её короткие каштановые волосы, на коленях лежала открытая книга. Лиза плохо помнила тот день. Она вообще плохо помнила маму живой — только фрагменты. Запах яблочного шампуня. Тёплые руки. Голос, который пел что то неразборчивое перед сном. И последний образ — дверь больничной палаты, которая закрылась навсегда.
Она сунула фотографию под подушку — туда, где никто не найдёт. Привычным движением расправила наволочку, чтобы не было складок. На тумбочку поставила бутылку воды и потёртый томик Брэдбери, который таскала с собой уже третье лето. Всё. Она здесь не живёт. Она здесь пережидает.
В коридоре послышались шаги — тяжёлые, неторопливые. Лиза замерла. Шаги приближались, и она почему то знала, кому они принадлежат. Сердце ударило в рёбра быстрее, чем стоило бы.
Дверь открылась без стука.
Драконов вошёл, заполнив собой проём. В комнате сразу стало тесно, будто воздуха поубавилось. Он не смотрел на неё — прошёл к своей кровати, сдёрнул с плеч чёрную толстовку и бросил на спинку стула. Цепь качнулась на шее, поймав свет лампочки. Двигался он так, будто Лизы в комнате не существовало. И это было хуже открытой агрессии.
— Стучаться тебя не учили? — спросила она, глядя прямо перед собой в стену.
Олег не ответил. Открыл ящик тумбочки, выудил пачку влажных салфеток и принялся протирать костяшки пальцев — методично, одну за другой. Лиза покосилась на его руки. Сбитые, красные, с запёкшейся царапиной на большом пальце. Где он был? С кем?
— Я спросила: стучаться не учили? — повторила она громче.
Он наконец то обернулся. Медленно, как просыпающийся зверь. Тёмные глаза скользнули по ней — от босых ног до пепельного пучка на макушке — и остановились на лице.
— Я в своей комнате, Степанова. Это ты здесь — ошибка природы и вожатого.
— Ошибка сидит на своей половине и имеет право на элементарную вежливость.
Олег хмыкнул. Не улыбнулся — именно хмыкнул, коротко и безрадостно. Повесил влажную салфетку на край тумбочки и сел на кровать, уперев локти в колени. Теперь они сидели друг напротив друга — два метра пустоты между кроватей и пропасть враждебности.
— Вежливость, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Ты приехала в лагерь, где тебя никто не ждал, заняла половину комнаты, которая тебе не принадлежит, и требуешь вежливости. Забавно.
— Я не просила меня селить с парнем. Иди к своему вожатому Кириллу и жалуйся ему.
— Я не жалуюсь. Я предупреждаю.
Он подался вперёд. Свет лампы упал на его лицо — резкое, словно вырезанное из дерева грубым ножом. Тени легли под скулы и брови, сделав его старше. Лизе на мгновение почудилось, что перед ней не восемнадцатилетний парень, а кто то намного опаснее.
— Предупреждаешь о чём?
— О том, что это моя комната. Моё пространство. Ты здесь никто, Степанова. Ты здесь — пустое место. И чем быстрее ты это поймёшь, тем проще тебе будет пережить эту смену.
Лиза почувствовала, как внутри поднимается знакомая обжигающая волна. Страх. Но она давно научилась превращать страх в злость — злость проще, злость не заставляет дрожать голос.
— А если я не захочу быть пустым местом?
Олег склонил голову набок, разглядывая её, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. Интерес. Лёгкий, едва заметный. Но он был.
— Тогда будет больно.
Он поднялся — резко, одним слитным движением — и направился к двери. Уже взялся за ручку, когда Лиза сказала ему в спину:
— Я не боюсь боли.
Олег остановился. Не обернулся, но плечи чуть напряглись под тонкой тканью футболки.
— Все так говорят, — бросил он через плечо. — А потом плачут.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Лиза осталась одна.
Она просидела неподвижно ещё минуту, а потом медленно выдохнула — оказывается, почти не дышала всё это время. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулаки и засунула под колени. Нет. Она не расплачется. Не здесь. Не сейчас.
Лагерь за окном жил своей жизнью. Смех, крики, треск костра где то вдалеке. Лиза подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. На улице зажглись фонари — жёлтые пятна света на асфальтовых дорожках. Она увидела его. Драконов шёл к костровой, руки в карманах, голова чуть опущена. Владлен отделился от какой то группы и пристроился за ним, как тень. Пару мгновений спустя из столовой выскользнула Роза — Ланская двигалась быстро, почти летела, чёрные волосы метались за спиной. Она догнала Олега, тронула за локоть. Он даже не замедлился.
Лиза отлепилась от окна и задёрнула шторы. Спать. Нужно просто лечь и уснуть, а завтра будет новый день. Может быть, Кирилл что нибудь придумает. Может быть, её переведут в другой корпус. Может быть…
Она знала, что этого не случится. Такие, как Кирилл, ничего не решают. А такие, как Драконов, решают всё.