Страница 11 из 79
— За маму. За то, что она умерла, а ты осталась. За то, что отец сбагрил тебя сюда, потому что не смог на тебя смотреть. За то, что каждую ночь орёшь во сне, а сделать ничего не можешь. Ты тоже виновата, да?
Она открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Абсолютно, беспощадно прав. И никто никогда не говорил ей этого вслух.
— Я… — начала она и осеклась.
Олег шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Она уловила запах мяты и металла, увидела, как бьётся жилка на его шее, как цепь качается в такт дыханию.
— Ты не виновата, — прошептал он почти неслышно. — И я не виноват. Но мы оба живём так, будто должны за что‑то платить. И это глупо. Потому что платить не за что.
Они стояли лицом к лицу. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Лиза видела своё отражение в его тёмных зрачках — бледное, растерянное. Она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, и в этот момент всё остальное перестало существовать. Ни лагеря, ни Розы, ни вчерашнего разгрома. Только он. Только она. И правда, которую никто из них не хотел признавать.
— Зачем ты это делаешь? — выдохнула она.
— Что именно?
— Приносишь воду. Поправляешь книгу. Угрожаешь Семёну.
Олег долго молчал. Потом медленно, будто преодолевая невидимую преграду, поднял руку. Пальцы почти коснулись её плеча — на долю секунды, едва ощутимо. А потом он отдёрнул руку, словно обжёгся.
— Потому что я дурак, — выдохнул он. — Сказал себе: не подходи. Не смотри. Не лезь. Это приказ. А я его нарушаю. Каждый день. Каждую ночь.
Он отступил на шаг, подхватил ведро и понёс к дверям кухни. Уже на пороге обернулся через плечо:
— Ты закончила? Западное крыло ещё не мыто. Давай быстрее, я хочу спать.
Лиза кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Момент растаял, будто его и не было. Но она точно знала: он был. И что‑то необратимо изменилось.
Они домывали столы в молчании. Лиза водила тряпкой по пластику, смывала грязную воду и ловила себя на том, что прислушивается к каждому его движению. Шлёпнет ведро о пол, скрипнет половица под ботинком, звякнет цепь на шее — и внутри что‑то ёкает. Олег не смотрел в её сторону, но она чувствовала: он тоже знает, что всё переменилось.
Когда последний стол был вытер до блеска, Олег бросил тряпку в ведро и кивнул на дверь:
— Пошли. Отбой через двадцать минут.
На улице уже стемнело. Воздух остыл, в нём чувствовалась лёгкая осенняя горечь. Лиза шла следом за Олегом, стараясь не отставать, но и не нагонять. Между ними будто повисло что‑то — не пустота, а наоборот, слишком много всего: невысказанных слов, недотронутых прикосновений, вопросов без ответов.
Перед корпусом Олег остановился так резко, что Лиза чуть не врезалась в него. Он обернулся, посмотрел на неё — не вскользь, как раньше, а прямо, в упор. В глазах читалось что‑то тревожное, почти отчаянное.
— Завтра Роза будет злее обычного, — произнёс он тихо. — Она не простит, что ты… что мы…
— Я знаю, — перебила Лиза. — Но я не боюсь её.
Олег хмыкнул, но в смехе не было веселья.
— Ты зря так. Она умеет делать больно.
— А ты? — Лиза сама не поняла, как это сорвалось с языка. — Ты умеешь?
Он замер, будто она ударила его. Потом резко отвернулся, толкнул дверь корпуса и шагнул внутрь.
— Спи, Степанова, — бросил он через плечо. — Завтра будет тяжёлый день.
Лиза постояла ещё минуту, глядя на тёмную арку входа. Где‑то вдалеке ухала сова, а в кустах шуршали листья — то ли ветер, то ли зверёк. Она подняла голову: над лагерем раскинулось чёрное небо, усыпанное звёздами. Крупными, яркими, будто кто‑то рассыпал горсть бриллиантов.
«Ты не виновата. Но мы оба живём так, будто должны за что‑то платить», — прозвучало в голове его голосом.
Может, хватит платить?
Она вошла в корпус и тихо закрыла за собой дверь.
В коридоре второго этажа у окна стояла Роза. Она не пряталась — просто прислонилась к раме, скрестив руки на груди. Волосы ещё влажные после душа, халат облепил плечи. Когда Лиза прошла мимо, Роза не шелохнулась, только глаза сверкнули в полутьме — зелёные, холодные, как лёд на весенней луже.
— Ну‑ну, — пробормотала Роза себе под нос. — Посмотрим, сколько ты продержишься.
Лиза сделала вид, что не услышала. Поднялась по лестнице, толкнула дверь комнаты. Олег уже лежал, отвернувшись к стене. Его спина была напряжена, но по‑другому — не враждебно, а будто он держал оборону. От чего? От неё? От себя?
— Олег, — тихо позвала Лиза.
— Что? — отозвался он без поворота.
— Спасибо. За книгу. И за Семёна.
Пауза. Длинная, тягучая. Где‑то внизу хлопнула дверь, кто‑то засмеялся, потом звук оборвался.
— Спи, Степанова, — наконец произнёс он.
Но в этот раз его «Степанова» прозвучало не как бросок камня, а как… как привычка. Как слово, за которым прячется что‑то ещё.
Лиза улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Впервые за долгое время сон пришёл сразу — без кошмаров, без криков, без ощущения, что за спиной кто‑то стоит. Просто тишина и тепло.
Олег лежал без сна. Перед глазами стояло её лицо: как она замерла, когда он почти коснулся её плеча, как вздрогнула от его резкого голоса, как смотрела на него там, у столов, — не с испугом, а с чем‑то другим. С пониманием?
Он рассказал ей про Свету. Сам. Добровольно. Той, которую обещал забыть через две недели.
«Дурак, Драконов. Полный дурак», — повторил он про себя.
Перевернулся на спину, уставился в потолок. Где‑то за стеной затихали шаги, лагерь погружался в сон. Завтра будет новый день. Роза что‑то затеяла — он видел это по её взгляду на линейке. Надо бы думать об этом. Надо бы готовиться. Надо бы держать дистанцию.
Но он думал только о том, как она спросила: «Зачем ты это делаешь?» И о том, что не соврал ей. Даже когда очень хотелось.
Олег закрыл глаза. Сон навалился тяжёлым одеялом, но перед тем, как провалиться в него, он успел подумать:
«Завтра я буду держаться от неё подальше. Обязательно. Это приказ».
Который он снова нарушит.