Алинкин цветочек

66. Нападение

Из Симбирска мы выехали, когда солнце уже клонилось к закату. Золотистый свет заливал поля, лес на горизонте казался черным, массивным, враждебным. Я сидела в карете, смотрела в окно и думала о том, что сказал губернатор. Год. У меня есть год, чтобы найти выход. Или выйти замуж за Алакаева.

— Ольга, — тихо позвала Домна. — Ты спишь?

— Нет, — ответила я. — Думаю.

— Не думай. Голова заболит.

Я усмехнулась. Домна всегда знала, что сказать.

Мы ехали уже около часа, когда лес начал сгущаться. Дорога стала уже, деревья нависали сверху, закрывая небо. Сумерки опускались быстро. Иван Иванович правил лошадьми, Добрыня ехал на телеге сзади, рядом с бочками и мешками.

И вдруг из леса вылетели всадники. Четверо, а может, пятеро. В сумерках не разобрать. Они окружили телегу и карету, закричали, засвистели.

— Стоять! А ну стоять!

Я прижалась к стенке кареты, я продолжала смотреть в щель между занавесками. Лиц не видно — только фигуры, лошади, сверкающие в сумерках лезвия ножей.

— Домна, не высовывайся, — прошептала я.

Она уже пригнулась, закрыла голову руками.

Иван Иванович осадил лошадей.

— Что надо, люди добрые? — спросил он спокойно, но я слышала, как дрожит его голос.

— Добрые, — засмеялся один из разбойников.

Добрыня соскочил с телеги. В руках у него была дубина — толстый, суковатый корень, который он подобрал на дороге.

— А ну прочь, — сказал Добрыня негромко. — Прочь, говорю.

Разбойники снова засмеялись. Один из них, самый здоровый, слез с лошади, пошел на Добрыню с ножом. Я смотрела в щель, не дыша.

Добрыня взмахнул дубиной — раз, другой. Первый удар пришелся в плечо разбойника, тот охнул, отшатнулся. Второй — сбил с ног третьего, который попытался набросится из-за спины второго.

— Держись, Добрыня! — крикнул Иван Иванович, тоже слезая с козел. В руках у него был топор — тот, что лежал под сиденьем.

Началась битва. Добрыня размахивал дубиной, отбиваясь от троих сразу. Иван Иванович махал топором, но я видела, что он не воин. Разбойники наседали, уворачивались, снова наступали.

А потом один из них, тот, что оставался на лошади, вдруг крикнул.

— Отдай мне её — и езжай куда хочешь, иначе убью!

Я похолодела. Её? Меня? Зачем я им?

— Ольга, — прошептала Домна. — Не выходи. Слышишь? Не выходи.

Я кивнула.

Добрыня бился отчаянно. Он уложил еще одного разбойника, но тот, что был с дубиной, подскочил сзади и ударил его по голове. Добрыня охнул и упал.

— Добрыня! — крикнул Иван Иванович.

Но он не мог помочь — двое наседали на него с двух сторон. Я видела, как топор выпал из его рук, как он отступил к карете, закрываясь локтями.

— Иван Иванович! — закричала я.

И вдруг раздался резкий хлопок. Громкий, страшный. Я не сразу поняла, что это выстрел. Потом еще один.

— Разойдись! — крикнул зычный голос. — Кругом! Стрелять буду!

Разбойники вскочили на коней, бросились врассыпную. Через минуту их тени растворились в лесу.

Я высунула голову из кареты. На дороге стояли люди с ружьями. Человек десять, не меньше. А впереди — Федор Иванович Алакаев собственной персоной.

— Живы? — спросил он, подходя к карете.

— Живы, — ответила я, чувствуя, как дрожат ноги. — Спасибо вам.

— Не за что, — он махнул рукой. — Ехали по тракту и услышали шум, поторопились помочь, и вот вижу, вовремя.

Добрыню подняли. Он был жив, только голова рассечена. Иван Иванович помог ему перевязаться, усадил на телегу.

— Едем до постоялого двора, — сказал Алакаев. — Там передохнете. А завтра вместе двинем. Большой обоз никто не тронет.

Я молчала. Мне не нравилась эта мысль — быть обязанной Алакаеву. Но другого выхода не было.

— Хорошо, — сказала я.