Страница 26 из 96
13
День хлопот
Утро началось затемно. Мавра трясла меня за плечо ещё до первых петухов.
— Вставай, Акулька, — шипела она. — Сегодня много дел. Успеть всё надо.
Я выползла из-за печки, натянула рабочий сарафан. Во рту было сухо, глаза слипались, но Мавра уже тащила меня на кухню.
— Тесто будем ставить, — командовала она. — Пирогов надо много: с капустой, с картошкой, с яйцом и луком, с рыбой, с ягодами. Чтоб стол ломился, чтоб гости сытые были, чтоб про нас потом добром вспоминали.
Она сыпала муку в огромную деревянную квашню, лила воду, добавляла соль, дрожжи. Я стояла рядом и хлопала глазами.
— Чего стоишь? — прикрикнула Мавра. — Меси давай!
Я засучила рукава и сунула руки в холодное липкое тесто. Пальцы сразу замёрзли, тесто прилипало к рукам, норовило остаться на них, а не в квашне. Мавра смотрела на мои мучения и качала головой.
— Эх, горе ты луковое. Смотреть тошно. Давай сюда.
Она отодвинула меня, ловко, быстро замесила тесто сама. Руки у неё ходили ходуном, тесто слушалось, становилось гладким, эластичным.
— Вот так надо, — учила она. — Чуешь? Силу надо прилагать, но и нежность тоже. Как с мужиком.
Я фыркнула, представив, как буду "месить" Игната, и засмеялась в голос издавая страшные звуки. Но Мавра видимо привыкла, только глянула строго, но в глазах у неё плясали смешинки.
— Чего ржёшь? Дело говорю. Тесто любит сильные руки. И мужик, между прочим, тоже.
Мы поставили квашню в тепло, накрыли чистой тряпицей. Мавра вытерла руки, подошла к печи.
— Пока тесто подходит, давай начинки готовить.
Дальше завертелось. Я чистила картошку — уже наученная, скобля ножом. Мавра рубила капусту, шинковала лук, варила яйца. От лука слёзы текли ручьём, но я не жаловалась, только мычала и терла глаза кулаком.
— Ягоды мы с осени с тобой запасли, — говорила Мавра. — Брусника есть, клюква. С ними пироги сладкие — объеденье. А для рыбной начинки - судака вчера принесла, у торговца на ярмарке выменяла на пирожки. Я её уже помыла, твоя очередь разбирать.
Она сунула мне в руки нож и подтолкнула к огромному судаку. Я с ужасом уставилась на рыбину. В моей прошлой жизни рыба продавалась уже разделанная, в вакуумной упаковке или как минимум мороженая без головы.
— Чего встала? Потроши давай. Голову отрежь, хвост, плавники. Шкуру снимешь.
Я взяла нож, подошла к рыбине. Глаза у неё были мёртвые, неподвижные, но смотрели прямо на меня. Я зажмурилась и полоснула наугад. Нож скользнул, чуть не отхватив мне палец. Я взвизгнула и отскочила, мыча от боли и испуга.
— Господи, — вздохнула Мавра. — Дай сюда. Смотреть на тебя — только время терять.
Она ловко разделала судака, отделила филе от костей, шкуру сняла длинным чулком. Я стояла рядом, мычала что-то благодарственное и показывала на свои руки, мол, какие они неумелые.
— Ладно, ладно, — отмахнулась Мавра. — Научишься. Не всё сразу.
А через час старуха вернулась. В руках у неё был.. гусь. Большой, белый, с длинной шеей. Мёртвый, но от этого еще более страшный.
— На свадьбу, — коротко сказала мачеха. — Зажарю с яблоками. Акулька, ощипывай.
Она бросила гуся на лавку и ушла.
Я смотрела на гуся. Гусь смотрел на меня мёртвыми глазами. У него были перья. Много перьев. И все их надо было выдернуть.
— Ну чего встала? — Мавра подтолкнула меня. — Давай, дело нехитрое. Сейчас котелок с водой принесу, ошпарим, и пойдёт работа.
Она принесла кипяток, облила гуся. Запахло мокрыми перьями и ещё чем-то незнакомым. Мавра показала, как выдёргивать перья — быстро, ловко, целыми пучками.
— Давай, пробуй.
Я протянула руку, взялась за пучок перьев, потянула. Перья не поддавались. Я дёрнула сильнее — выдернула три штуки, а гусь дёрнулся на лавке.
Я отшатнулась и замычала от ужаса, показывая на гуся трясущимся пальцем.
— Ты чего? — удивилась Мавра. — Мёртвый он, не бойся.
Я замычала громче, замотала головой, отступая к стене. В горле запершило, из глаз потекли слёзы. Я снова посмотрела на гуся, на его мертвую голову, на перья, которые торчали во все стороны, и меня затрясло.
— Акулька, ты чего? — Мавра подошла ко мне, заглянула в лицо. — Ну что случилось-то?
Я только мычала и мотала головой, показывая то на гуся, то на себя, то на дверь. Слёзы текли ручьём, я закрыла лицо руками и завыла в голос — глухо, надрывно, как раненый зверь. Мне стало по настоящему страшно, эти глаза!
Дверь отворилась. Вошла мачеха.
— Что за шум?
Мавра развела руками:
— Да вот, гуся испугалась. Плачет, убивается. Не может она, видать щипать его.
Я сквозь слёзы замычала, кивая и показывая на свои трясущиеся руки. Не могу. Не могу я это делать.
Мачеха подошла, посмотрела на меня, на гуся, на мои мокрые щёки. Я ждала, что она закричит, ударит, выгонит. Втянула голову в плечи, зажмурилась.
Но старуха только вздохнула.
— Иди, — сказала она устало. — Иди помогай Мавре с пирогами. Сама ощиплю.
Я подняла на неё глаза, не веря. Неужели не прогонит?
— Ну чего смотришь? Иди, говорю. Нежности мне тут разводить некогда, но и мучить девку перед свадьбой тоже ни к чему.
Она отодвинула меня, села на лавку, взяла гуся и принялась ощипывать. Ловко, быстро, без всякой брезгливости. Перья летели во все стороны, но она не обращала внимания.
Мавра потянула меня за рукав, увела обратно на кухню.
— Садись, — сказала она. — Вон тесто подошло. Давай пирожки лепить.
Я села, вытерла слёзы, взяла кусок теста. Руки дрожали, но я пыталась. Помычала, показывая в сторону горницы, где осталась мачеха.
— Про мачеху спрашиваешь? — Мавра усмехнулась. — Добрая она, Акулька. Только жизнь её не баловала, вот и закаменела снаружи. А внутри у неё сердце. Видишь, ведь, пожалела тебя.
Я кивнула и занялась пирожками. Мычала тихонько, напевая себе под нос какую-то мелодию из прошлой жизни, и лепила. Старалась лепить красиво, как в училище на практике, но руки Акульки были неповоротливые, словно закаменевшие, плохо слушались. Поэтому пирожки выходили не очень красивые. Мавра ни слова не говоря поправляла их своими ловкими пальцами.
Весь день мы пекли. К вечеру на столе высились горы пирогов — с капустой, с картошкой, с яйцом, с рыбой, с ягодами. Мавра устала и я тоже сильно устала, но мы обе были довольны.
— Сегодня ещё студень поставим вариться, в ночь— планировала она. — А завтра гуся твоего зажарим. Старуха умеет, пальчики оближешь.
При упоминании гуся меня передернуло от отвращения. Мавра увидев это — засмеялась.