Стервами не рождаются

Глава 19. Чужая боль Часть 2

Даниэлла освоилась в доме пугающе быстро.

Уже на третий день она чувствовала себя здесь полной хозяйкой. Распоряжалась на кухне, требовала от Анны Сергеевны особые блюда, разбрасывала свои вещи по всей гостиной, занимала ванную на час дольше положенного. Павел молчал. Терпел. Делал вид, что его всё устраивает.

Я видела, как ему тяжело. Видела, как он смотрит на телефон, как вздрагивает при каждом уведомлении. Он ждал вестей от Степновой. А она молчала.

Даниэлла приносила мне отчёты каждый вечер.

Мы встречались в моей комнате, когда дом затихал, а Пашка уезжал погонять перед сном по ночному городу. Она передавала мне диктофон, на котором были записи их разговоров, и маленькие блокноты, куда записывала свои наблюдения.

— Он сегодня опять ей звонил, — шептала она, сверкая глазами. — Я слышала. Стоял в коридоре и умолял её вернуться. Говорил, что любит, что без неё не может, что всё остальное неважно.

— И что она?

— Положила трубку. Он потом сидел на лестнице полчаса, смотрел в одну точку. Жалкое зрелище.

Я слушала эти отчёты и чувствовала странное, незнакомое мне чувство. Оно было похоже на тупую, ноющую боль в груди, которую я не могла объяснить.

— Он тебе доверяет? — спрашивала я.

— Конечно. Мы уже столько времени с ним вместе, — Даниэлла улыбалась своей идеальной улыбкой. — Вчера пьяный рассказал про Лену. Про то, как они познакомились, как он понял, что любит её. Сказал, что всё это — фарс, что ему нужна только она, а я просто... как он выразился... «страховка».

— Хорошо. Продолжай в том же духе. Мне нужно больше записей. Больше доказательств.

— Будет сделано, Лилли.

Она уходила, а я оставалась одна с диктофоном в руках. Слушала его голос — сломленный, полный боли — и чувствовала, как внутри что-то трещит.

«Я люблю её, — говорил он Даниэлле в одной из записей. — По-настоящему. Не понарошку, не по контракту. А она не верит мне. Думает, что всё это было игрой».

Я выключала запись и долго сидела в темноте, глядя в одну точку.

Он любил. По-настоящему. Как когда-то я любила Олега. Как верила, надеялась, ждала.

Однажды вечером я застала Павла в гостиной одного.

Он сидел в темноте, с бокалом виски, и смотрел на огонь в камине. Я хотела пройти мимо, но ноги сами остановились у двери.

— Не спится? — спросила я, входя.

Он дёрнулся, обернулся. Увидел меня, и в его глазах мелькнуло что-то — не ненависть, нет. Усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

— А тебе какое дело? — огрызнулся он, но без обычной злости.

Я пожала плечами и села в кресло напротив.

— Никакого. Просто тоже не сплю.

Мы молчали. Смотрели на огонь. Где-то наверху громко разговаривала по телефону Даниэлла — её голос доносился приглушённо, сквозь стены и потолки. Но здесь, в полумраке гостиной, он казался далёким и нереальным.

— Знаешь, — сказал вдруг Павел. — Я ведь ненавидел тебя все эти годы. Думал, это ты во всём виновата. В смерти матери, в том, что отец женился на тебе, в том, что моя жизнь пошла под откос.

Я молчала. Что тут скажешь?

— А теперь... — он усмехнулся, глядя на огонь. — Теперь я смотрю на тебя и вижу такую же сломанную, как я. Только ты свою боль внутрь загнала, закоченела вся. А я наружу выплёскиваю.

— Красиво говоришь, — заметила я.

— Я не красноречивый, — покачал он головой. — Я просто устал врать. Себе, ей, этому дому. Всё враньё кругом.

— Что именно — враньё?

— Всё. — Он повернулся ко мне, и я впервые увидела его глаза без защиты — мокрые, затравленные, живые. — Я люблю её, Лиля. Ленку. Не Даниэллу, не тех девок, что были до неё. Её. И я разрушил всё своими руками. Потому что испугался. Потому что подумал, что если расскажу правду про наследство, она уйдёт. А она ушла из-за твоей правды.

Я вздрогнула.

— Ты знаешь?

— Про твой разговор с ней? Знаю. Она мне рассказала. Всё рассказала. — Он допил виски, поставил бокал на пол. — Про ребёнка твоего. Про меня. Про тех троих. Про то, как ты её жалела и предупреждала.

Я молчала. Внутри всё сжалось.

— Я не знал, что так выйдет, — сказал он тихо. — С теми тремя. Я просто хотел, чтобы ты уехала. Я был подростком, злым, глупым подростком. Я не думал, что они могут... что так получится.

Мы снова замолчали. Огонь в камине потрескивал, отбрасывал тени на стены, на портрет Натальи, который Лисовский так и не убрал. Она смотрела на нас со стены — молодая, красивая, живая.

— Она тебя простила бы, — сказала я вдруг.

— Кто?

— Мать твоя. Наталья. Она бы простила.

— Откуда ты знаешь?

— Она любила тебя. Такая любовь всё прощает.

Павел долго молчал. А когда заговорил, голос его дрожал.

— А ты? Ты простила?

Я посмотрела на него. В его глазах была такая надежда, такая боль, такая мольба, что у меня сжалось сердце.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я устала ненавидеть.

Он кивнул. Этого было достаточно.

С того вечера во мне поселилось сомнение, которое я гнала всеми силами. Надо довести дело до конца. Нельзя поддаваться эмоциям!

Подошла к окну.

Во дворе Павел играл с собаками. Они носились вокруг него, пытаясь отобрать мяч. Он смеялся — впервые за долгое время.

Настоящий, живой смех.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что завидую. Завидую его способности чувствовать, страдать, но при этом оставаться живым. Завидую его любви, которая, несмотря ни на что, продолжала жить в нём.

А я? Я давно превратилась в ледяную статую. Красивую, дорогую, но — мёртвую внутри.

Скоро всё решится. Скоро наступит день свадьбы. И тогда...

Что тогда?

Я закрыла глаза и попыталась представить этот момент. Павел и Даниэлла перед алтарем. Я выхожу вперёд с доказательствами. Его лицо, когда он поймёт, что проиграл.

Картинка не складывалась. Вместо торжества я видела только его боль. И почему-то эта боль отзывалась во мне такой же острой, собственной болью.

Вечером я спустилась на кухню за водой. В гостиной горел свет, слышались голоса. Я заглянула.

Павел сидел на диване с телефоном в руках. На лице его застыло странное выражение — надежда, страх, отчаяние.

— Алло, — сказал он в трубку. — Лен? Это я. Не бросай трубку, пожалуйста. Выслушай меня.

Я замерла за дверью.

— Я люблю тебя, — говорил он. — По-настоящему. Не понарошку, не по расчёту. Да, я должен был тебе рассказать про наследство. Да, я испугался. Но это не меняет того, что я чувствую. Ты — единственная, кто мне нужен. Не Даниэлла, не деньги, не компания. Ты.