Стервами не рождаются

С тех пор я поклялась себе: пока у меня не будет настоящей груди — ни одного мужика. Ни за что. Ни под каким предлогом. Никаких отношений, никаких свиданий, никаких поцелуев. Только учёба, только работа, только копилка, только мечта.

В институте было проще. Никто не знал, какая я там, под одеждой. Никто не видел моих «жабр» — так я называла свои жалкие бугорки, которые приходилось прятать. Я носила свободные кофты, широкие джинсы и отрастила челку, за которой можно было спрятаться от всего мира.

Парни обращали на меня внимание. Наверное, потому что лицо у меня было ничего, и волосы — моя гордость, моё единственное оружие — густые, рыжие, длинные. Но стоило им подойти чуть ближе, чем позволяли приличия, как я тут же возводила стену. Ледяную, высокую, неприступную.

«У меня парень есть», — врала я. «Я очень занята учёбой», — врала я. «Мне нужно домой, мама ждёт», — врала я.

Они отставали. Находили себе других — тех, у кого под кофтами было что показать. А я оставалась одна и по ночам рыдала в подушку от жалости к себе.

К двадцати двум годам я умудрилась окончить институт с красным дипломом и девственностью в комплекте. Рекорд, достойный книги рекордов Гиннеса. Прямо хоть в музей выставляй таких уникумов — «Лилия Кудрякова, двадцать два года, нецелованная и нетисканная, экспонат номер один».

Но внутри меня жила мечта. Она горела ярким пламенем, согревая в минуты отчаяния. Я заработаю деньги. Я сделаю операцию. У меня будет нормальная, красивая грудь. И тогда... Тогда я наверстаю всё упущенное. Тогда я оторвусь по полной. Тогда я докажу всем этим Серёжам Меньшовым, что я не дура. Я красивая. Я достойна любви.

Сразу после института я устроилась в ближайшую школу — социальным педагогом. Работать с детьми, помогать им решать проблемы — это было то, что я умела и любила. Но когда я увидела цифру в своей первой расчётной квитанции, меня накрыло холодной волной отчаяния.

Восемнадцать тысяч.

Восемнадцать тысяч рублей в месяц за то, чтобы выслушивать чужие проблемы, разбирать семейные конфликты, вытаскивать подростков из плохих компаний.

По моим расчётам, с такой зарплатой я соберу нужную сумму года через два. Если не есть, не пить, не покупать одежду и жить с мамой на всём готовом.

— Доченька, ну ничего, — утешала меня мама, когда я в очередной раз рыдала на кухне, зажимая в руке квитанцию. — Прорвёмся. Ты у меня умница, красавица. Не в этом счастье.

— А в чём, мам? — всхлипывала я. — В чём тогда счастье, если я даже нормальной женщиной себя чувствовать не могу?

Мама вздыхала, гладила меня по голове и замолкала. Она не знала ответа.

Я решила для себя: следующее лето — последний рубеж. Если к следующему отпуску я не соберу нужную сумму, то... Что тогда, я не знала. Боялась даже думать. Просто задвигала эти мысли в самый дальний угол и продолжала откладывать каждую свободную копейку.

Я устроилась на вечернюю подработку — мыла полы в офисе после основной работы. Потом ещё и посуду в кафе по выходным. Денег стало чуть больше, но цена была высокой — я почти перестала спать, превратилась в тень, вечно злую и уставшую.

Но цель приближалась. Медленно, но верно.

А потом цены в клинике подскочили.

Я зашла на сайт, чтобы в очередной раз полюбоваться на фотографии счастливых девушек «до» и «после», и обомлела. Нужная мне сумма выросла на треть. Моя копилка, которую я так старательно наполняла, снова оказалась почти пустой по сравнению с заветной цифрой.

Я сидела перед компьютером и смотрела на экран, не веря своим глазам. Час. Два. Три. А потом вскочила, натянула куртку и побежала в банк.

— Кредит? — переспросила операционистка, молодая девица с идеальным маникюром и скучающим взглядом. — Для каких целей?

— Для медицинских, — буркнула я, протягивая ей справку о доходах.

— А конкретнее?

— Операция, — выдавила я, чувствуя, как краснеют щёки.

— Какая именно? — девица оживилась, в глазах загорелся нездоровый интерес.

Я молчала, глядя в стену.

— Маммопластика? — догадалась она и тут же хихикнула. — Ну, вы знаете, такие кредиты мы одобряем редко. Это же не жизненно необходимая операция, а так... косметическая прихоть.

Я встала, забрала свои документы и вышла, не сказав ни слова.

На улице меня вырвало. Прямо у входа в банк, под осенним холодным дождём, меня вывернуло наизнанку — то ли от отчаяния, то ли от унижения, то ли от трёх чашек кофе натощак.

Отказ пришёл через три дня. Сухой, казённый, без объяснения причин.

Я снова рыдала в подушку, а мама гладила меня по голове и молчала.

-----

— Лиль, — голос Маргариты Сергеевны раздался совсем рядом. — Ну ты чего? Я же по делу. Правда. Открой.

Я не шевелилась.

— Лиль, я знаю, что ты не спишь. Открой, а? Серьёзный разговор.

Я подняла голову, вытерла мокрые щёки и крикнула:

— Я занята!

— Лиль, ну ты хоть послушай, что я предлагаю, — она всё-таки открыла дверь, просунула свою кучерявую голову в щель. — Я могу устроить тебя на работу. Там за пару месяцев сможешь себе и сиськи сделать, и жениха найти, и вообще в люди выбиться. Если, конечно, тебе это интересно...

Я смотрела на неё и не верила.

Крёстные феи существуют?

Или это просто очередной способ надо мной посмеяться?