Страница 32 из 35
В новехоньком жилом комплексе «Старлайнер» под Монреалем пожилой мужчина душит девушку, заклеивает ей рот скотчем, вспарывает живот, заливает туда кислоту и перерезает себе горло. Старлайнеровский доктор (Пол Хэмптон) узнает в убийце своего старого лектора и наводит справки: оказывается, тот создал паразита, вызывающего в людях непреодолимое сексуальное желание («наполовину афродизиак, наполовину венерическое заболевание»). Поскольку девушка успела переспать с некоторыми соседями, паразит, похожий на гигантскую пиявку, уже начал свое путешествие по элитному ЖК.
Первый полноценный фильм Кроненберга, спродюсированный будущим автором «Охотников за привидениями» и «Близнецов» Айвеном Райтманом и проспонсированный (очень скудно, впрочем) канадским госкино, которое, увидев результат, схватилось за голову. Сейчас к «Судорогам» принято относиться высокомерно как к пробе пера, но при очевидных формальных ограничениях фильм сделан исключительно умно и уверенно и закладывает фундамент кроненберговской вселенной и самого жанра боди-хоррора на полвека вперед. Здесь есть и диковинная эпидемия (вскоре развитая в «Бешеной»), и мутирующие органы, и даже автокатастрофа (поскольку действие не покидает «Старлайнер» — в подземном гараже). Режиссер топчет табу с флегматичной улыбкой: Жак Тати встречает «Ночь живых мертвецов».
Революция Кроненберга заключается в невиданном на тот момент, да и сегодня вызывающем оторопь понимании телесности как открытого процесса трансформации. «Судороги» — не столько сатира на средний класс и его нравы, сколько манифест, программа действий. Создатель паразита, узнаем мы, хотел превратить ставший слишком рациональным мир в «одну прекрасную бездумную оргию». И Кроненберг — двумя руками за. Обитатели стерильной высотки, страховые агенты, обеспеченные пенсионеры, скучающая богема (хоррор-икона Барбара Стил) со своими унылыми работами, семьями, интрижками, благодаря секс-зомби-апокалипсису получают наконец шанс интересно провести время. Как сформулирует потом «Видеодром» — да здравствует новая плоть!
Суспирия
В 1977 году Сьюзи (Дакота Джонсон), американка из общины меннонитов, приезжает в Западный Берлин, чтобы танцевать в престижной академии Елены Маркос. Педсовет академии — ковен ведьм, разделенный на две фракции: одна верна Маркос (которую нигде не видать), другая — хореографу мадам Блан (Тильда Суинтон). Ведьмы готовятся к ритуалу, который вернет силы их древнему лидеру Mater Suspiriorum, Матери вздохов. Одна из студенток пропадает, и ее психотерапевт (тоже Суинтон), почуявший неладное, пытается заручиться поддержкой ее подруги (Миа Гот).
Ремейки хоррор-классики редко удаются, потому что за них берутся хоррор-режиссеры и обычно ограничиваются косметическим ремонтом. Гуаданьино — человек не из жанра (следом он поставил, впрочем, каннибальский «Целиком и полностью»), и им двигало не почтение к «Суспирии», а любовь без обязательств, так что он смог выпотрошить фильм и набить заново. В его версии Фасбиндера больше, чем Ардженто (неудивительно, что тот остался недоволен). Слово «ведьмы», которое в оригинале звучит на втором часу, здесь произносится на третьей минуте: у Гуаданьино другие, собственные секреты.
Современный танец как заклинание, история как потайная комната, материнство как черная магия. Сохранив год действия, но перенеся его из тихого Фрайбурга в разделенный Берлин, переживающий «немецкую осень» имени Баадера-Майнхоф, Гуаданьино открыл себе доступ к целому лесу символов. Через них зрителя, рискующего заблудиться, ведут плач Тома Йорка и Тильда Суинтон в тройной роли (квази-Пины Бауш, старика и живого трупа). Фильм затрагивает тему мужского стыда: у психотерапевта во время войны забрали в лагерь жену — а он, вечный свидетель и слушатель, остался жить. Тему женской солидарности, которая граничит с подавлением. И тему общего греха, общей вины, которая вечно тлеет, иногда загораясь вспышками насилия. Здесь несколько на редкость кровавых, плотских эпизодов, в том числе кульминационный шабаш, но сенсорное буйство первой «Суспирии» сменилось серо-бурой берлинской палитрой и щемящей печалью: расколотые города и сердца страшнее, чем отрезанные головы.
Сырое
Жюстин (Гаранс Марилье) поступает в ветеринарную школу, которую окончили ее родители и где уже учится ее старшая сестра (Элла Румпф). Во время обряда инициации первокурсников ей, воспитанной в строгом вегетарианстве, приходится съесть кусок сырой кроличьей печенки. И все меняется: сперва Жюстин покрывается сыпью, потом ворует в столовой котлету, потом понимает, что ей хочется большего.
В «новой французской радикальности», как с чьей-то легкой руки стали скопом называть все отважное галльское кино последних тридцати лет, женщины — от Дени до Фаржа, от Брейя до де Ван — играют важнейшую роль, и трудно найти фильм более личный и в то же время знаковый, чем этот дебют будущей каннской победительницы Дюкурно. Тошнотворная, почти невыносимая, сырая телесность сочетается в нем со стерильной строгостью формы и гладкостью метафор: боди-хоррор, выросший из великой литературы и академии. Совсем не случайно сюжет «Сырого» впрямую касается высшего образования.
На поверхности лежит обращение к каннибализму как метафора взросления, в первую очередь сексуального: девственница Жюстин в разнузданной атмосфере общежития по-новому смотрит на свое и чужие тела (в характерном для эпохи кульбите объектом ее вожделения становится сосед-гей). Однако «Сырое» куда слоистее. Тема конформности и давления так называемой нормы поворачивается разными сторонами, хотя неизменно связана с едой или медицинскими процедурами — от унизительных студенческих ритуалов к принятию собственной семьи (сама Дюкурно — дочь гинеколога и дерматолога: нарочно, что называется, не придумаешь). Родители героини появляются лишь в паре сцен, так что более детально рассмотрены ее полные сюрпризов отношения с сестрой, которая учит Жюстин хорошему (писать стоя) и не очень. Пробуждение происходит и благодаря, и вопреки этому воспитанию; под тяжелым и нежным взглядом Дюкурно женская природа стремительно распускается опасными цветами. «Кэрри» для зумеров. Ветеринарная готика.
Т