Страница 53 из 206
— Сестра… — голос её дрожал ровно настолько, чтобы казаться искренним, но не настолько, чтобы показаться слабым. — Я так боялась, что ты не вернёшься. Когда корабль твой не прибыл в срок, я… я думала, что потеряла тебя навсегда. Поэтому я… я решилась. Я не могла допустить, чтобы союз наших домов рухнул из-за моей трусости. Я приняла на себя твою ношу.
Она сделала паузу — идеальную, выверенную. Слёзы блеснули в уголках глаз, но не пролились. Мастерская работа. Возможно, я могла бы поаплодировать, но не стану.
— Прости меня, если я поступила неправильно. Я лишь хотела… защитить то, что нам дорого. Как ты всегда учила.
Дамы ахнули. Кто-то даже всхлипнул — тихо, театрально. За спиной Селин едва заметно качнулась служанка с низко опущенной головой, словно подтверждая каждое слово госпожи. Императрица позволила себе лёгкий вздох — сочувственный, материнский. Всё было сыграно безупречно.
Я сидела неподвижно. Чашка чая в моих руках уже остыла. Я не отпила ни глотка.
— Защитить, — повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. — Как трогательно. Ты всегда была такой… заботливой, Селин.
Подтекст почувствовали все, но он был слишком тонким, чтобы кто-то осмелился назвать его вслух.
Я медленно откинулась на подушках, не отрывая взгляда от той, что сидела по левую руку от императрицы. Она не участвовала в нашем обмене колкостями — просто сидела, опустив ресницы, сложив руки на коленях так, будто боялась помять собственный шёлк. Её платье было цвета первого рассвета над Нефритовым Хребтом — почти белое, с лёгким перламутровым отливом, расшитое тончайшими серебряными нитями. При каждом дыхании они ловили свет и переливались, словно живые. Волосы — чёрные, как ночь без луны, уложены в низкий узел с одной-единственной нефритовой шпилькой в форме цветка. Ни лишних украшений, ни ярких красок. Только совершенная, почти болезненная хрупкость.
Если Селин была белой лилией с обманчиво чистыми лепестками, то эта девушка была пионом: мягким, полным, таким, от которого невозможно отвести взгляд, даже если знаешь, что внутри может таиться шип. Её кожа казалась прозрачной, словно свет проходил сквозь неё, а не отражался. Губы — едва тронуты розовым, глаза — огромные, цвета тёплого мёда.
Императрица положила ладонь на её запястье — жест лёгкий, почти материнский, но я видела, как пальцы слегка сжались. Владение. Защита. Предупреждение.
— Леди Юэлин, — произнесла императрица, не глядя на меня, — будь добра, налей нашей гостье ещё чая. Ей, должно быть, холодно после долгого пути.
Девушка — Юэлин — подняла взгляд. На миг наши глаза встретились. В них не было ни страха, ни любопытства — только спокойная, почти сонная ясность. Она кивнула, грациозно наклонилась к чайнику и налила мне чай — медленно, без единой капли мимо. Когда она подала чашку, её пальцы едва коснулись моих. Кожа была прохладной, как нефрит, оставленный на ночь в саду. Амулет под платьем, обычно тёплый, на мгновение стал чуть холоднее, словно узнавая что-то родственное.
— Благодарю, — сказала я тихо.
Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Улыбка не дошла до глаз.
— Не стоит благодарности, принцесса Айрис. Здесь все мы… заботимся друг о друге.
Слово «заботимся» она произнесла так же, как я минуту назад произнесла его в адрес Селин. С тем же подтекстом. Только мягче и опаснее.
Селин напряглась — едва заметно, но я видела: её ногти впились в подлокотник. Она не ожидала, что императрица так открыто продемонстрирует расположение к другой. Я отпила чай — маленький глоток, ровно столько, чтобы не оскорбить. Аромат жасмина смешался с чем-то горьковатым, почти металлическим. Не яд — пока нет. Просто напоминание: здесь ничто не бывает случайным.
— Леди Юэлин, — произнесла я, глядя прямо на неё, — кажется, я не имела чести быть представленной вам раньше. Вы… из какого дома?
Она опустила ресницы, словно смутилась. Но я знала: это игра.
— Из дома Линь Шуэ, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Моя мать была двоюродной сестрой нынешней императрицы. Мой отец… служил в Золотой Страже до своей смерти.
Императрица улыбнулась — тонко, удовлетворённо.
— Юэлин выросла при дворе. Она знает все наши обычаи. Все наши… правила.
Подтекст был ясен, как удар топора: она — кровь императорской семьи. Она — запасной вариант. Если Селин вдруг окажется недостаточно послушной, или если я создам слишком много проблем.
Я глянула на сестру, и уголок моих губ дёрнулся. Какая ирония: выстраивать шахматные партии, чтобы избавиться от меня, но наткнуться на очередную преграду в виде возможной детской любви наследного принца. «Это становится всё более интересным», — мелькнуло в голове. Где-то далеко, за пределами павильона, мне почудился ритм — не гуцинь, а иной, железный, словно молот бил по наковальне. Я тряхнула головой, отгоняя видение. Не время думать о Торне. Сейчас — только этот бой.
Я медленно повернула голову к Юэлин. Она сидела всё так же неподвижно, опустив взгляд в чашку, но я видела: её дыхание чуть участилось. Она слышала каждое слово. Чувствовала каждый взгляд. И не дрогнула. Только пальцы на фарфоровой чашке сжались сильнее — белые костяшки на фоне нежно-розового.
— Леди Юэлин, — произнесла я тихо, но так, чтобы услышали все дамы вокруг, — вы, должно быть, очень близки с наследным принцем. Раз императрица так… заботится о вас.
Она подняла глаза — медленно, как будто каждое движение стоило ей усилий. В них не было ни злобы, ни страха. Только та же сонная ясность, что и раньше.
— Мы выросли вместе, — ответила она почти шёпотом. — Он учил меня играть на гуцине. Я учила его… терпению.
Селин резко вдохнула — слишком громко для той, кто должна выглядеть спокойной. Императрица не шелохнулась, но её веер снова дрогнул.
— Терпению, — повторила я, глядя на Юэлин. — Полезный навык.
Я откинулась на подушки. Чай в чашке давно остыл, но я всё равно сделала глоток — демонстративно, глядя на Селин поверх края фарфоровой чашки. Она посмотрела на меня — впервые без улыбки. В её глазах была чистая, ледяная ненависть.
А Юэлин просто сидела — тихая, прозрачная, почти невесомая. И всё же я чувствовала: она — самая опасная фигура в этом павильоне. Потому что я до сих пор не понимала, чего она хочет.
В Тарнхолде есть старая поговорка: «Когда две лисицы дерутся за одну нору, третья всегда уходит с добычей». Кажется, здесь, среди шёлка и нефрита, эта поговорка была выкована заново.