Союз стали и шёлка

Пару лет назад я видела его портрет — в Тарнхолде, когда отец показывал мне свиток с предложением союза. Высокий, с лицом, выточенным из того же спокойного нефрита, что и императорский трон. Тёмные глаза, лёгкая улыбка, которая могла быть и тёплой, и смертельной. Тогда это было последнее, что меня интересовало. Теперь… теперь я уже не была уверена. Ритм гуциня отдавался в груди, и на мгновение мне почудился в нём другой ритм — далёкий, железный, молот кузнеца, выбивающий искры из наковальни. Я тряхнула головой, отгоняя непрошеное сравнение.

Служанки мягко потянули меня дальше, но я задержалась ещё на мгновение. Пруд отражал небо и цветущие ветви, а где-то за изгибом галереи, в тени павильона, я увидела силуэт. Высокий. В тёмно-синем шёлке. Пальцы на струнах — точные, уверенные.

Войдя в павильон императрицы, я на миг замерла на пороге. Он был размером с малый тронный зал Тарнхолда, только вместо чёрного гранита и дыма здесь царили белый мрамор, золотые ширмы и воздух, пропитанный белым чаем и свежими пионами. Прохлада ударила в лицо — лёгкая, как северный ветер в подземных коридорах, но другая: искусственная, наигранная, с привкусом скрытого льда. Невидимые нити едва заметно коснулись запястий и висков — не больно, но настойчиво, словно Ткачи и здесь не спускали с меня глаз.

Дамы сидели полукругом — цветник из пастельных шёлков: нежно-розовые, мятные, персиковые, лавандовые. Каждая — воплощение той воздушной грации, которую здесь ценят дороже золота. Они повернули головы ко мне одновременно, точно стайка экзотических птиц, и их взгляды скользнули сверху вниз: от сложной конструкции волос до подола платья, которое я всё ещё ощущала чужим на коже. Интерес. Любопытство. Лёгкое презрение. И где-то в глубине — холодный расчёт.

А потом я увидела Селин.

Моя младшая сестра сидела по правую руку от императрицы, на месте, которое по всем правилам предназначалось мне. В платье цвета утренней зари, волосы уложены в высокую причёску, и в них мерцали нефритовые фениксы, на губах — та самая улыбка невинной тени, с какой она когда-то поднесла мне отравленный кубок. Она посмотрела на меня прямо, спокойно, почти ласково. Как будто мы не были врагами. Как будто я не знала, что её пальцы уже касались моей смерти.

Императрица восседала в центре, неподвижная, словно нефритовый идол. Её глаза — холодные, оценивающие — задержались на мне ровно столько, сколько требовалось, чтобы дать понять: она видит всё.

Служанка — молодая женщина с опущенными ресницами и слишком идеальной улыбкой — подошла и мягко повела меня к месту. Не на почётное, рядом с императрицей. Не в дальний угол, где сидят те, кого хотят унизить. Посередине. Достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать себя равной.

Я едва не рассмеялась вслух.

Эта женщина действительно считает себя гениальной интриганкой. Посадить меня не слишком высоко, чтобы не дать почувствовать себя признанной, и не слишком низко, чтобы не спровоцировать открытый бунт. Рассчитывает, что мы, молодые северянки, неопытны в тонкостях шёлкового двора, где каждый взмах веера — удар кинжалом, а каждый комплимент — яд в меду.

Она забыла одну простую истину: королевский двор везде одинаков. Неважно, выкован ли он из железа и камня или соткан из шёлка и нефрита. Интриги пахнут одним и тем же — предательством и кровью.

Я села. Плавно, не торопясь. Подняла взгляд на Селин. Улыбнулась ей улыбкой, которой она когда-то смотрела на меня перед Советом Кланов.

— Сестра, — произнесла тихо, но так, чтобы услышали все, — как приятно видеть тебя в добром здравии. Восток пошёл тебе на пользу. Ты выглядишь… расцветшей.

Селин всегда была красива. Золотистые волосы, голубые глаза — от этого очарования мужчины теряли дар речи. В мягких объятиях Востока она стала только прекраснее. Её глаза дрогнули — всего на миг. Но я заметила. Она наклонила голову, изображая скромность.

— Благодарю, старшая сестра. Я молилась, чтобы боги сохранили тебя в пути. Шторм бывает таким… непредсказуемым.

Императрица сделала лёгкий жест, и служанки начали разливать чай. Тонкие фарфоровые чашки звякнули. Запах жасмина смешался с напряжением в воздухе.

Одна из дам, девушка с волосами, усыпанными крошечными жемчужинами, наклонилась ко мне с прелестной улыбкой.

— Расскажите, принцесса Айрис, правда ли, что в Тарнхолде женщины носят бороды и дерутся на топорах столь же ловко, как мужчины?

Смех — лёгкий, серебристый — прокатился по павильону. Я взяла чашку, поднесла к губам, но не отпила. Только вдохнула аромат.

«Как предсказуемо», — подумала я с усталой насмешкой, которой научилась в кузницах. Словно их действительно интересует такая ерунда.

— Правда, — ответила я спокойно, — но бороды мы оставляем мужчинам. А топоры… топоры мы берём, когда нужно защитить то, что нам дорого. Или когда нужно отсечь то, что нам угрожает.

Я посмотрела прямо на Селин. Она улыбнулась шире, но её пальцы на подлокотнике сжались — едва заметно.

И я не солгала. Наши женщины умеют себя защищать — на этом в своё время настоял отец, и я до сих пор благодарна ему за это. Вот только от яда, поданного рукой собственной сестры, это меня не уберегло.

Императрица откинулась назад.

— Как поэтично, — произнесла она медленно. — Здесь, в Цзиньлуне, мы предпочитаем защищать себя нитями судьбы. Они тоньше, но прочнее стали.

— Нити можно перерезать, — ответила я, не опуская глаз. — Сталь — нет.

Тишина упала, как тяжёлая занавесь. Это было подвластно не каждому — только тем, в ком течёт древняя кровь Тарнхолда. К счастью, моя сестра была обделена этим даром. Её мать не принадлежала к древнему роду, как моя, и отец при её рождении ничего не смог сделать — только развести руками. Даже древние обряды не помогли.

Селин кашлянула — тихо, почти нежно, прикрыв губы кончиками пальцев, унизанными тонкими золотыми кольцами. Жест был отточен до совершенства: скромный, трогательный, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие у всех, кто смотрит. Дамы вокруг неё тут же зашептались — «ах, бедняжка», «шторм всё ещё мучает её душу», «как она держится, наша принцесса Селин». Словно она была хрупким цветком, пережившим бурю, а не той, кто эту бурю и подстроила. Я почти уверена, что она добралась до Цзиньлуна без труда.

Императрица не шелохнулась. Только её веер дрогнул — один раз, едва заметно. Это был сигнал. Не мне. Селин.

Младшая сестра опустила ресницы, потом подняла взгляд — влажный, полный невинной боли.