Страница 48 из 206
Лун Юэ шёл ко мне. Не крался, не приближался осторожно — шёл широкими, уверенными шагами, и полы его плаща бились на ветру. Я не успела ни отступить, ни выставить руки в защитном жесте. Он просто притянул меня к себе, словно ничего не изменилось, словно этих дней ледяного молчания никогда не было, и крепко обнял. Его руки сомкнулись на моей спине, тёплые, живые, настоящие. Я бы, возможно, и хотела сопротивляться — дёрнуться, оттолкнуть, сказать что-то резкое, — но сил на это не хватило. Тело предало раньше, чем разум успел принять решение. Я замерла в его объятии, чувствуя, как его дыхание касается моего виска.
— Прости меня... — прошептал он мне на ухо. Голос был низким, хриплым, почти сломанным. Так не говорят, когда хотят оправдаться. Так говорят, когда просят о чём-то невозможном.
Я подняла на него взгляд:
— О чём ты...
Договорить он мне не дал.
Его губы накрыли мои — горячие, жадные, требовательные, — и мир вокруг перестал существовать. Не осталось ни звёздного неба над головой, ни холодного ветра, ни каменных стен поместья. Только он. Только этот поцелуй, от которого у меня подогнулись колени, а пальцы сами собой вцепились в ткань его плаща.
Он целовал так, будто задыхался без меня все эти дни. Будто каждое мгновение ледяного молчания было пыткой, которую он сам себе назначил. Его ладонь скользнула по моей спине — властно, но осторожно, словно он всё ещё боялся, что я исчезну, — и прижала меня ближе. Так близко, что я чувствовала лихорадочное биение его сердца сквозь одежду.
Я забыла, что слаба. Забыла, что должна злиться. Мои руки, ещё мгновение назад безвольно висевшие вдоль тела, поднялись и обвили его шею, притягивая ещё ближе — ближе, чем позволяли приличия. Он отозвался низким, грудным звуком — не то стон, не то выдох облегчения, — и поцелуй стал глубже, откровеннее. Его губы скользнули по моей нижней губе, прикусили — легко, дразняще, — а затем вернулись с новой силой, и на этот раз я ответила.
Я отвечала ему так отчаянно, словно это был наш последний поцелуй. Пальцы впились в его плечи, тело прижалось всем, что осталось от сил и гордости, и я целовала его жадно, почти яростно, вбирая в себя его вкус, его тепло, его сбивчивое дыхание — словно могла забрать всё это с собой, если мир рухнет.
Пока не почувствовала на своём лице влагу.
Я отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на него.
Лун Юэ плакал.
Слёзы текли из его глаз — тихо, беззвучно, не останавливаясь. Они блестели на ресницах, скатывались по щекам, исчезали в тени подбородка. Никогда раньше я не видела его таким. Наследный принц Цзиньлуна, человек, который мог одним взглядом заставить замолчать кого угодно, сейчас стоял передо мной и плакал.
Моё сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать.
Я протянула руку и осторожно, почти благоговейно стёрла слезу с его щеки — точно так же, как когда-то он стирал их с моего лица.
— Что… — голос сорвался.
— Прости меня, Айрис, — выдохнул, не отводя взгляда. Голос был низким, надломленным, полным такой невыносимой муки, что у меня перехватило горло. — Мне нет прощения.
Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. Только смотрела на него, пытаясь понять, что происходит. Почему он плачет? Почему просит прощения именно сейчас, когда только что целовал меня так, будто я — весь его мир?
Его ладонь легла поверх моей руки, всё ещё лежащей на его щеке. Он прижался лицом к моим пальцам, закрыл глаза, и ещё одна горячая слеза скатилась по его коже — прямо на мою ладонь.
— Я не хотел… — прошептал он едва слышно.
— Всё хорошо, — попыталась я успокоить его, проводя большим пальцем по мокрой дорожке на его скуле.
Он прижался лбом к моему лбу, закрыл глаза и выдохнул — тяжело, прерывисто, словно принимал самое мучительное решение в своей жизни. А потом прошептал так тихо, что я едва расслышала:
— Я люблю тебя.
И в то же мгновение в груди вспыхнула ослепительно острая, разрывающая боль.
Я не поняла. Не сразу. Слова всё ещё звенели в ушах — тёплые, невозможные, те самые, которые я боялась себе признать, — а тело уже кричало. Глаза расширились, губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось.
Он обнимал меня. Всё это время — обнимал. Одна рука держала мой затылок, путаясь в волосах, а вторая… вторая, которую я не видела, была прижата к моей груди. Я не заметила. Не почувствовала, как его ладонь скользнула вниз, как пальцы сомкнулись на рукояти.
Я медленно, не веря, опустила взгляд.
Кинжал. Чёрная рукоять торчала точно из моего сердца. Кровь уже пропитывала ткань платья — тёмное, горячее пятно расползалось по шёлку, и с каждым ударом сердца его становилось всё больше.
Разум отказывался верить.
Лун Юэ подхватил меня, когда ноги подкосились. Мы опустились на землю вместе — он на колени, я в его объятия. Он прижимал меня к себе так же крепко, как мгновение назад, словно боялся, что я исчезну слишком быстро.
— Прости… прости… — шептал он, захлёбываясь рыданиями, уткнувшись лицом в мои волосы. Он плакал так, как плачут дети, когда понимают, что их бросили навсегда. Плечи вздрагивали, губы дрожали, слёзы текли ручьями, оставляя мокрые дорожки на его лице и капая на мои щёки.
— За что… — с трудом выдохнула я. Каждый вдох отдавался огнём в груди, как будто клинок всё ещё был там и проворачивался с каждым ударом сердца.
Он мотал головой из стороны в сторону, не в силах остановиться.
— Я должен был… выбора не было… — голос сорвался. Он посмотрел на меня красными, полными отчаяния глазами, и в них было столько боли, что на мгновение мне стало жаль его. — В следующей жизни… я отплачу тебе. За всё. Я клянусь. Клянусь своей душой.
Я чувствовала, как жизнь утекает из меня тёплыми, вязкими толчками, — точно так же, как когда-то в Торнхолде. Только теперь боль была другой. Не просто физической.
— Не хочу… знать тебя… в следующей жизни… — прошептала я, с трудом выталкивая слова сквозь кровь, уже подступавшую к горлу.
Его лицо исказилось от невыносимой муки. Он прижал меня к себе ещё крепче, прижался губами к моему виску, и я услышала его последний, сломанный шёпот — уже почти неразборчивый, но я разобрала каждое слово:
— Я найду тебя. Где угодно. Кем бы ты ни стала. Я найду.